Домой        Журналы    Открытки    Записки бывшего пионера      Люди, годы, судьбы...   "Актерская курилка" Бориса Львовича

 

Актеры и судьбы

 

   Форум    Помощь сайту      Гостевая книга     Translate a Web Page

 

 1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57  58  59  60  61  62  63  64  65  66  67  68  69  70  71  72  73  74  75  76  77  78  79  80  81  82  83  84  85  86  87  88  89  90  91  92  93  94  95  96  97  98  99  100  101  102  103  104  105  106  107  108  109  110  111  112  113  114  115  116  117  118  119  120  121  122  123  124  125  126  127  128  129  130  131  132  133  134  135  136  137  138  139  140  141  142  143  144

 

Список страниц

 

Где-то далеко, в памяти моей...

 

Вячеслав ТИХОНОВ: «Ночью мне стало плохо с сердцем, и зять отвез в близлежащий военный госпиталь. Офицер-медик меня не узнал. «Фамилия?» — спрашивает. «Тихонов». — «Имя-отчество?». — «Вячеслав Васильевич». — «Звание?», ну а звание у меня какое?.. Я и ответил: «Штандартенфюрер»
Простое увеличение картинки Простое увеличение картинки Простое увеличение картинки
По традиции свой юбилей Вячеслав Тихонов отметит в узком семейном кругу: дочь с мужем, внуки-близнецы и вторая его супруга Тамара Ивановна соберутся в доме на Николиной Горе, где известный актер живет затворником. Сегодня его кирпичная двухэтажная дача, которая четверть века назад выглядела вполне добротно, затерялась среди новорусских особняков: разве что установленный во дворе столб с указателями «Павловский Посад — 98», «Пеньково — 440», «Берлин — 1750» подскажет прохожему или проезжему, что ее хозяин — народный артист СССР, кумир миллионов, Герой Социалистического Труда и множества анекдотов Вячеслав Тихонов.
На счету Вячеслава Васильевича не так много фильмов — 45, но именно ему советский кинематограф, где упор всегда делался на рабоче-крестьянскую косточку, обязан модой на непафосную интеллигентность и врожденный аристократизм. Глядя на его экранных персонажей, не скажешь, что родился актер в семье механика по ремонту ткацких станков и воспитательницы детского сада, а о существовании этикета и хороших манер узнал только во ВГИКе. Кстати, в Институт кинематографии его взяли сначала условно, и только потому, что курс оказался сплошь женским — тогда, в 1946-м, ребята просто не успели демобилизоваться из армии.
В то время еще не существовало понятия «секс-символ», но сколько женских слез было пролито из-за красавца Тихонова в подушку, сколько горячих признаний он выслушал! (Судя по тому, что лично протолкнула актера на роль князя Болконского в картину Бондарчука «Война и мир», дрогнула даже всесильная министр культуры СССР Екатерина Фурцева). Замечу, что Вячеслав вел себя по отношению к женщинам исключительно порядочно — и на экране, и в жизни. Женился на однокурснице Нонне Мордюковой, родившей от него внебрачного сына, хотя невестой считал другую девушку из родного Павловского Посада и впоследствии ни разу не ответил на задиристые откровения бывшей жены, когда первая семья распалась. «Настоящий мужчина не должен говорить о женщинах и болезнях», — улыбается Вячеслав Васильевич.
Тихонов никогда не страдал нарциссизмом, свойственным многим его коллегам, избегал разговоров о себе, любимом. Молчун, отшельник, бирюк? Ну и пусть! Умение говорить, — он считает, — выделяет человека среди зверей, а умение молчать — среди людей. Если бы не это качество, вряд ли бы появилась придуманная им знаменитая сцена встречи Исаева-Штирлица с женой, где за восемь минут не произнесено ни слова, но так много сказано.
Своим талантом актер капиталов не нажил, но наотрез отказался участвовать в предвыборных агитационных турах, сниматься в рекламе... Несколько лет назад в больницу, где он лежал с больным сердцем, прорвался, несмотря на запреты и заслоны, Владимир Жириновский. Лидер ЛДПР долго расписывал, как замечательно быть народным депутатом Госдумы от его партии, а потом спросил: «Согласны?». Вячеслав Васильевич иронично ответил: «Помилуйте, у меня все-таки инфаркт, а не сотрясение мозга».
Последний раз он снялся пять лет назад в художественно-документальном фильме дочери Анны, которая назвала ленту об отце скромно и со вкусом «17 мгновений Славы». Ну и пускай новые кумиры оттерли Вячеслава Тихонова с обложек глянцевых журналов — им не под силу вытеснить его из сердец поседевших и погрузневших поклонниц. Дамам и невдомек, что стройный красавец с аристократическим лицом превратился в дедушку-«божий одуванчик». Видимо, щадя их чувства, актер наотрез отказывается от телесъемок и интервью, не появляется на светских мероприятиях: хочет остаться в нашей памяти прежним.
Ни одному московскому журналу или телеканалу не удалось в канун юбилея взять у него интервью, но для «Бульвара Гордона» актер согласился сделать исключение.

«У ТИХОНОВА, — ГОВОРИЛ ПЫРЬЕВ, — ЛИЦО НЕ РУССКОЕ, ОН ТО ЛИ АРМЯНИН, ТО ЛИ АЗЕРБАЙДЖАНЕЦ»

— Прежде чем вы зададите мне какие-то свои вопросы, я обязательно должен сказать, что с удовольствием вас принимаю в этой зимней (хотя и капает с крыш) обстановке. «Бульвар Гордона» — это Украина, которая в моей творческой судьбе занимает особое место, поэтому поверьте: ваш приезд для меня очень важен. (До боли знакомо, ну просто как Штирлиц, Тихонов закуривает). Дим, а вы курите?


«Мне говорили: «Нам нужно лицо попроще — рабочее»
— Нет, Вячеслав Васильевич, и даже не начинал...
— Вот молодец, а сколько же вам?
— К сожалению, уже 40...

(Задумчиво). А вот мне на днях ни много ни мало 80. Вы молодой, это славно... Когда же мне было 40? Н-да, курил все равно... С войны... Мальчишками, когда немцы напали, мы ходили по улицам подмосковного городочка Павловский Посад, откуда я родом, и собирали окурки. Даже в такую слякотную, как сегодня, погоду, подбирали их, сушили, шелушили и потом закручивали в цигарки. В ту пору нельзя было не курить, и вообще, много чего тогда делали. Сейчас (переходит на шепот) я вам, пока никто не видит, кое-что покажу. (Показывает на руке татуировку «Слава»). Время такое было... Многие кололи себе всякие имена, какие-нибудь изречения.

— А почему же вы ограничились словом «Слава»?

— Был слишком молод, застенчив и не имел девушки, имя которой мог бы навечно запечатлеть. (Грустно). Дела давно минувших дней...

— Вы стали Героем Социалистического Труда, народным артистом Советского Союза, лауреатом Ленинской и Государственной премий, любимым, признанным, легендарным — вроде всего добились...
— Вообще-то я этого не добивался — просто работал, причем не потому, что хотел прославиться, — вели интуиция, наитие, если хотите. Тогда ведь телевидения не было, а что же у нас было — кино. Раз в неделю в наш городок привозили фильмы, и мы, помню, спрашивали тех, кто их уже посмотрел: «Картина про любовь или про войну?». Если оказывалось, что про любовь, никакого интереса у нас это не вызывало, а вот если про войну, мы с удовольствием смотрели эти ленты по нескольку раз.
— Вы же, я знаю, токарем были?
— Это еще в войну, в ремесленном училище... Стоял у токарного станка и запах горелого масла и металлической стружки — особый такой запах — до сих пор не забыл. Мы, пацаны, с удовольствием выполняли задания, которые поручали нам взрослые, — вытачивали для фронта детали.
— В 1948 году на экраны СССР вышел фильм «Молодая гвардия», где вы, 20-летний студент ВГИКа, сыграли Володю Осьмухина...
— Создателей этой картины удостоили Сталинской премии, но получили ее не все. Макарова, Мордюкова, Шагалова, Володя Иванов, который Олега Кошевого играл, Сережа Гурзо за роль Сережки Тюленина: пять человек плюс Герасимов — режиссер. Представляете, мои однокурсники уже носили медали лауреатов Сталинской премии!

«Они сражались за Родину», Стрельцов, 1976 год
— А вы не расстроились, что ее не получили?
— Что вы — об этом и не мечтал. Был рад, что в этом фильме снимался, что прикоснулся к патриотической теме. К нам ведь сам автор приезжал — Александр Фадеев, мы погрузились с головой в материал, ну а потом выпустились, вылупились из вгиковского гнезда. Маленькие такие, наивные, но работы-то не было... Очень мало тогда снимали картин, и никуда нас не приглашали, а надо же было что-то делать — мы ведь вроде уже артисты. Вот поэтому, повторяю, я благодарен вам, что приехали ко мне за интервью, спрашиваете, интересуетесь, потому что Украина в то время и меня, и моих друзей просто спасла. Сперва на киностудии имени Довженко мне посчастливилось сыграть в картине Владимира Александровича Брауна про подводников «В мирные дни», потом был фильм режиссера Шмарука о молодых летчиках «Звезды на крыльях», ну а затем — снова Браун, «Максимка».
— А это правда, что когда вы, 17-летний, не поступили во ВГИК, при всех горько заплакали?

— Ну нет, все это байки. Ничего я горько не плакал, хотя, конечно же, горевал. Ну что делать — не приняли? «Не фотогеничное, — сказали, — лицо».

— Такое лицо — и не фотогеничное? Не знаю, тоже ли это байки, но говорят, что директор «Мосфильма» — знаменитый режиссер Пырьев — считал вас неславянином и в мосфильмовских картинах задействовать не спешил...
— Дело в том, что Пырьев был тогда в кинематографе очень большой величиной, и когда на студии шли пробы на какую-либо роль, Пырьеву обязательно демострировали материал, и он или утверждал актеров, или не утверждал. Да, действительно, когда ему показывали меня, он говорил: «У Тихонова лицо не русское, он то ли армянин, то ли азербайджанец — не надо его снимать», и меня не утверждали. Под таким вот прессом у Пырьева я находился, а вот на студии Довженко не обращали на это внимания, там были рады, когда мы приезжали: я, Сережа Гурзо, Жорка Юматов...
— Хм, а сами-то вы понимали, что чертовски красивы?
— Я? (Удивленно). Да никогда в жизни! Мне, наоборот, это мешало, потому что когда приглашали на какую-то роль и фотографировали, потом, как правило, шли на попятную: «Извините, но нам нужно лицо попроще — рабочее».

 

 

 

 


«НА ГЛАВНУЮ РОЛЬ В «ДЕЛО БЫЛО В ПЕНЬКОВЕ» МЕНЯ ПОНАЧАЛУ НЕ ВЗЯЛИ. «НЕ ФОТОГЕНИЧНОЕ, — СКАЗАЛИ, — ЛИЦО»

— Как же такой интеллигентный человек, как вы, так убедительно сыграл главную роль колхозного тракториста в картине «Дело было в Пенькове»?
 


«Мичман Панин», Панин, 1960 год
— Вы сразу переходите к «Дело было в Пенькове», да? Дима, но подождите, дайте развить мысль.
— Боже мой, ну конечно — я вас перебивать не буду...

— Ой, а можно я к вам буду обращаться на ты?
— Почту за честь...

— В общем, когда Владимир Александрович Браун снимал «Максимку», он мне сказал: «У меня есть сценарий картины, в которую обязательно вас позову». К сожалению, запуска этой ленты он не дождался — умер, и работу передали Виктору Ивченко, который в свой фильм — он назывался «Чрезвычайное происшествие», «ЧП», — меня пригласил.
В роли одессита Виктора Райского хотели сниматься многие, в том числе и украинские актеры, и когда начались пробы, добрая половина киностудии прибежала посмотреть, как Тихонов себя покажет. Я это сразу понял и подумал, что надо бы немножечко подождать, пока все разойдутся. Стал задавать режиссеру всякие вопросы: объясните, дескать, куда пойти, где встать, что сказать. Естественно, все ждать устали и начали расходиться, и тогда мы провели кинопробу, после которой меня сразу же утвердили.
...Вы знаете, много лет до сих пор ко всем праздникам и юбилеям я получаю со студии Довженко поздравления, и подпись под ними простая — «Гримерный цех». Эти замечательные люди как бы напоминают своим вниманием, что на студии меня до сих пор помнят и любят. (Я, кстати, не только в Киеве снимался, но и в Одессе, в Крыму, в Ялте и Севастополе). Я, собственно, почему так долго об этом рассказываю? Да потому, что чувство благодарности к студии Довженко, Киеву и Украине глубоко у меня внутри и забыть этой доброты и тепла не могу.
Ну а теперь «Дело было в Пенькове» — что ты хотел спросить?
— Как вас с такой внешностью интеллигентной взяли на роль Матвея Морозова?
— С интеллигентной внешностью, говоришь? Не знаю, во всяком случае, я этого не ощущал. Я вот вчера прочитал в газете, что снимают уже продолжение «17 мгновений весны» (хотя нет, не продолжение, а фильм о молодых годах Исаева), и вот молодой актер, которого взяли...

«Дело было в Пенькове», Матвей Морозов, 1957 год

— ...Страхов?

— Да-да, наверное... Очень хорошее у него лицо, он, даст Бог, замечательно будет работать, так вот, в этой газете он говорит: «Сейчас я вживаюсь в роль Штирлица». (Пауза). Он вживается, но это еще не Штирлиц, нет — это пока молодой Исаев. Штирлиц потом будет, позже, когда война подойдет к концу, но, кажется, я отвлекся. Как с такой внешностью в «Дело было в Пенькове» взяли? Не взяли — в том-то и дело: была проба, но художественный совет не утвердил. По тем же соображениям — не фотогеничное лицо. «Играть предстоит деревенского парня, а внешне Тихонов городской» — ну и выбрали другого актера.

— Кого?

— Моего друга, с которым мы вместе и за партой во ВГИКе сидели, и снимались, и крепко дружили, — Сережу Гурзо. Режиссер Станислав Ростоцкий позвонил и сказал: «Слав, ну не утвердил тебя худсовет, ну что теперь делать? Давай подождем — я буду следующую картину снимать, и тогда мы уж точно с тобой встретимся, что-нибудь для тебя найду».
Грустно, конечно, мне было — я ведь уже сжился с ролью Матвея, да и похож он был на ребят, с которыми и в ремесленном дружил, и потом.
Прошло между тем пару недель, и вдруг неожиданно позвонили со студии: «Тихонов, завтра ждем — грим, костюмы...». Я робко: «А в чем дело? Что-то произошло?». — «Ничего, будешь сниматься». Оказалось, Ростоцкий уперся, пошел в пресловутый художественный совет, который все на свете решал, и заявил: «Буду снимать только Тихонова». Ему возражают: «Ну какой же он деревенский парень? Внешность не подходящая — загубишь картину», а он ни в какую и настоял на моей кандидатуре.
В первые же дни он пытался с моим лицом что-то сделать. «Давай все упростим», — говорил, а как упростить, если я даже не гримируюсь? «Нет, нет, давай поработаем. Гляди, у тебя тут (показывает на переносицу. — Д. Г.), сросшиеся брови — не надо их, в деревне таких не бывает. Теперь нос: у-у-у, какой нос — давай-ка его подтянем». Стали в гримерном цехе всякими приспособлениями тянуть, сфотографировали, показали. Ростоцкий расстроился: «Ой, нет, не надо, тупеет лицо. Ладно, какая уж есть у тебя внешность, с такой и будем сниматься».
— Вы говорите о гриме, а это правда, что, пробуясь на роль Штирлица, приклеили себе гитлеровские усики?
— Понимаешь, когда Лиознова меня пригласила, я начал думать, каким же он может быть, Штирлиц, если столько лет в самом логове Рейха находится. Все они тогда, в то время, как я прикидывал, пытались походить на фюрера, поэтому прицепил маленькие усики, но когда показал эту фотопробу Лиозновой, она сказала: «Не надо, сними их, оставайся самим собой. Все равно будут знать, что это Тихонов». Она этот ход отвергла, и я со своим лицом, без всякого, так сказать, вмешательства гримеров начал сниматься.

«НАД АНЕКДОТАМИ ПРО ШТИРЛИЦА Я НЕ СМЕЯЛСЯ»

— У вас удивительные глаза, удивительное умение в этом фильме держать крупный план. Тяжело приходилось?
— Я бы так не сказал, потому что с точки зрения актерской по-другому все это воспринимается. Ролью Штирлица я жил, она у меня крепко засела внутри, и если надо было, как ты говоришь, держать паузу, я не думал о том, пауза это или нет, — просто по ходу действия размышлял.
 

«Писем всегда приходило
много, но такого, чтобы мешало
или отвлекало от любимой
работы, не было»
— Снимали в основном с первого или второго дубля?
— О нет, дублей тогда делали много, хотя в сценах с Броневым, Женей Евстигнеевым, Катей Градовой и, конечно же, с Ростиславом Янычем Пляттом этого вовсе не требовалось — мастера. То ли мы приняли все близко к сердцу — эти образы, ситуацию, которую нам Юлиан Семенов подкинул, но когда картина была смонтирована и вышла на телеэкраны, действительно обнаружилось, что я не просто держу эти паузы — живу в них.
— Такого долгого молчания в советском кино никогда, по-моему, не было, а это правда, что «17 мгновений весны» Суслов хотел запретить?
— Суслов? (Удивленно). Ты знаешь, впервые об этом слышу. Главным консультантом картины ведь кто был? Семен Кузьмич Цвигун, первый зам председателя КГБ СССР Андропова, поэтому не думаю, что до Суслова все это доходило. У него какие-то другие, видимо, были задачи.
— Тем не менее мне рассказывали, что когда ваш фильм посмотрел Брежнев, он заплакал и дал указание срочно найти Исаева, чтобы присвоить ему звание Героя Советского Союза. Когда же ему сказали, что Исаева нет, это персонаж вымышленный, Леонид Ильич якобы распорядился: «Тогда наградите Звездой Тихонова»...
(Улыбается). Все это не более чем легенды, которые окутали нашу картину впоследствии.
— Но подождите: заплакал Леонид Ильич, когда кино посмотрел?
— Не знаю, при этом я не присутствовал.

— А сами-то с ним встречались?

— Лично — нет, хотя домой он мне звонил и мы беседовали по телефону. Он даже сказал, что с удовольствием вручил бы Звезду Героя мне лично, однако: «Вы этой награды достойны, но, к сожалению, я уезжаю на отдых, очень устал», — начал мне Брежнев жаловаться. «Леонид Ильич, — я ответил, — я вот встречал вас на трассе, по пути на охоту, так ехали вы очень быстро. Нельзя так, надо поосторожнее». Он рассмеялся — видимо расценил, что хвалю его как водителя...

Ну вот, Брежнев уехал на отдых, а Звезду Героя Социалистического Труда я получил из рук первого заместителя председателя Президиума Верховного Совета СССР Кузнецова.

«Белый Бим Черное ухо», 1977 год. «Пришлось и собаку заставить относиться ко мне по-человечески»
— После «17 мгновений весны» разведчики вас, наверное, особенно зауважали?

— А они ко мне и раньше относились неплохо. Еще до Штирлица мы с Ией Саввиной поехали в Чили: она — с «Дамой с собачкой», а я — с «Оптимистической трагедией». С Чили в то время дипломатических отношений у нас не было, и накануне отъезда меня вызвал к себе один большой руководитель.

«Первая остановка, — сказал, — будет у вас в Буэнос-Айресе, там вас будут встречать, и у меня просьба: передайте, пожалуйста» — и протянул мне конверт, обычный конверт. Я: «Хорошо, с удовольствием», — понял, что мне дают задание передать конверт. Этот человек между тем продолжал: «Знаете, я должен сказать вам, что в чужие руки это письмо попасть не должно». Тут уж я внутренне напрягся: «Постараюсь, конечно же, постараюсь». — «Да-да, в крайнем случае вы его съешьте», — очень торжественно и серьезно произнес он. Я недоуменно ответил: «Вы знаете, я никогда бумагу не ел», а он: «Не волнуйтесь, я научу. Это очень просто: когда почувствуете опасность, пойдите в туалет, разорвите конверт на мелкие кусочки и проглотите. Водичкой из рукомойника запьете — и все будет нормально». Таким вот напутствием он меня проводил.
— И что, вы твердо решили в случае чего съесть конверт?
— В самолете я был, разумеется, взволнован и постоянно смотрел по сторонам: не пора ли уже идти в туалет. Ну, слава Богу, долетели, нас встретили замечательные наши посольские ребята — какие-то огромные, надежные, с юмором. Когда они ко мне подошли, я попытался (будучи опять-таки человеком неопытным) сказать, чтобы никто по губам не понял: «У меня к вам письмо». Они: «Чего-чего? Письмо? А-а-а, давай». Я: «Как давай? Прямо здесь?». — «Да-да, не переживай». А они же посольские, у них защита дипломатическая... Я одному товарищу это письмо отдал, он взял, посмотрел, сказал: «Хорошо, спасибо» — и спокойно, на виду у всех, спрятал в карман. Мне на душе полегчало — дальше я полетел, понимая, что есть в туалете бумагу уже не придется.

«Курю с войны. Мальчишками мы ходили по улицам и собирали окурки — в ту пору не курить было нельзя»
 

— Вячеслав Васильевич, о Штирлице народ сложил множество анекдотов, а какой ваш самый любимый?
— Ой, Дима, не знаю... Мне их рассказывали, я терпеливо выслушивал: «Да-да, интересно»... Рассказчики смеялись, а я, честно говоря, не очень. Много подобных смешилок было и про Чапаева, и про Петьку, но, по-моему, большой ценности в таком, так сказать, творчестве нет. Поверь, Дима, глупости это... Анекдоты — они все-таки и есть анекдоты, а «17 мгновений весны» в анекдот не вписываются — серьезная была работа.
— Вот интересно, а сейчас вы этот фильм иногда смотрите? Как он вам спустя 35 лет?

— Бывает, смотрю, когда по телевидению показывают. Мне нравится там и работа режиссера Татьяны Михайловны Лиозновой, и музыка, которую написал Микаэл Таривердиев, и эти две песни прекрасные. Я даже порой, когда грустно становится и одиноко, включаю проигрыватель, чтобы их еще раз послушать. Кобзон, я считаю, замечательно спел. Лиознова, помню, ему сказала: «Эстрада мне тут не нужна, Кобзон не нужен», а она понимала, чего хочет.
— Перед Иосифом Давыдовичем, я знаю, Муслим Магомаев петь собирался?
— И Магомаев, и, может, кто-то еще, но остановилась она все-таки на Кобзоне. «Попробуй представить, — сказала ему, — как пел бы на экране Исаев-Штирлиц», и Кобзон потрясающе с этим справился.


«ЖЕЛАНИЯ С МОРДЮКОВОЙ ОБЩАТЬСЯ У МЕНЯ НЕТ. ЗАЧЕМ — ВСЕ УЖЕ ДАВНО ЯСНО. ЖИЗНЬ РАЗВЕЛА, РАССТАВИЛА ВСЕ ТОЧКИ НАД «I»...»

— Вячеслав Васильевич, месяц назад я брал интервью у вашей первой супруги Нонны Викторовны Мордюковой...
— Да? (Сухо). Ну что же, я тебя поздравляю.
— Она мне сказала: «Тихонов всю жизнь молчал, как тот Штирлиц, и меня не любил, хоть мы и девственными друг другу достались, он мне опостылел. Мы разные люди: я казачка — яркая, боевая, а он — тихий павлово-посадский мальчик, не приспособленный к жизни. Ради своей семьи я что есть мочи старалась, тянула воз, а Тихонов — нет. Часами мог сидеть за столом, покрытым клеенкой, и пить чай из самовара»...


«Боль моя, ты покинь меня...». «Семнадцать мгновений весны», 1973 год
— Все это опять же легенды. Мало ли что она там: «Любил, не любил...». Все в прошлом, наши пути давно разошлись. Она по колхозной теме больше пошла, в таких фильмах стала сниматься, а я...

— Но вы же прожили с ней много лет...

— Да, и сын родился, Володя. Я страшно был счастлив, потому что ютились мы в общежитии, жить было негде, а тут сын!.. Он ведь тоже актером стать захотел, пытался сниматься, но (глубоко вздыхает) не удалось ему уйти от судьбы. Судьба у него печальная, понимаешь?.. (В глазах заблестели слезы). Рано покинул он нас, рано...

— Он же на вас был похож?

— Так говорили. Коля Рыбников, другие мои друзья, но главное ведь не это, а то, что он был желанный ребенок, парень, продолжатель рода. Для мужчины, как ты понимаешь, это очень важно, но (снова вздыхает), пришлось Володе уйти.
— Слышал, вы на его похоронах не появились...
— Ну как это — я там был. Народу пришло немного, а я... (Пауза). Я потерял корешочек какой-то, стержень, а вот сейчас (оживляется) у меня стержень двойной, поскольку Аня, дочка моя, родила двух мальчишек, моих внуков. Одного они с Николаем назвали Славиком, в честь меня, а второго — в честь другого деда Георгием. Значит, вот, Гошка и Славка (смеется) — два у меня разбойника. Крушат здесь на даче все, ломают, выкручивают — боимся, как бы они плиту не включили и газом не отравились. С утра до вечера приходится за ними присматривать.

 
— Возвращаясь к Нонне Викторовне — она призналась, что ваша супруга Тамара ей иногда звонит...
(Сухо). Не знаю. Может, звонит, может, нет. Может, Нонна хотела бы, чтобы ей позвонили, а может, кто-то пользуется этим и во время звонка называет себя другим именем...
— Но лично у вас нет желания с Нонной Викторовной пообщаться, поговорить?
— Зачем — все уже давно ясно. Жизнь развела, расставила все точки над «i», правда, после нашего расставания в «Войне и мире» мы ненадолго встретились. Нонна Викторовна играла там какую-то девку Анисью...
— ...а вы Андрея Болконского?
— Ну да, князя. В князья выбился из ремесленного училища, а Нонна Викторовна актриса прекрасная, замечательная, но, увы, что-то у нее не склеилось, и сейчас раскопать, что, где, как и каким образом, — невозможно.
— У Володи, я знаю, осталось двое детей — ваших, стало быть, внуков. Вы с ними совсем не общаетесь?
— Ну как — один внук, его тоже зовут Володя, сюда заезжал. Они уже большие, взрослые, а у меня двое маленьких подрастают, и я думаю: что с ними будет уже в новом мире (не в СССР, а в Российской Федерации, то есть уже при капитализме), как сложится их будущая жизнь? Вот об этом я сейчас как-то очень задумываюсь, а еще о том, как им помочь. Впрочем, чем я им помогу? Я уже давно на пенсии, не снимаюсь...


«Я СКАЗАЛ: «БАБА ВАНГА, Я ПРИВЕЗ ВАМ ПОДАРОК. ЭТО ЛЕКАРСТВО» — И ПРОТЯНУЛ ЕЙ БУТЫЛКУ ВОДКИ»

— Вы были, я считаю, едва ли не самым популярным артистом за всю историю советского кинематографа...
— Ну, нет, Димочка, не надо...


Самый нетипичный советский учитель Илья Семенович Мельников. «Доживем до понедельника», 1968 год

— Поверьте, это не дежурный комплимент, мне действительно трудно кого-то поставить рядом. Как эту всенародную любовь вы ощущали?
— Да никак — мимо она шла. После «17 мгновений» я снимался у Игоря Гостева в картинах «Фронт без флангов», «Фронт за линией фронта» и «Фронт в тылу врага» по книге «Мы вернемся», которую написал все тот же Цвигун. Когда мне стали предлагать в этих картинах участвовать, я было отказался. Снова война — зачем? Не хотелось, и потом, в отличие от Штирлица роль Млынского не очень была убедительной. Я соскочил, но ко мне пришел человек в штатском и очень вежливо произнес: «Вячеслав Васильевич, Семен Кузьмич Цвигун просил вас, прежде чем отказываться, подумать».
— А то хуже будет, да?
— Не знаю, этого он не сказал, но я понял, что дальше отказываться и некрасиво, и в дальнейшем могут быть сложности. Поэтому и согласился, к тому же накануне у меня была встреча с прорицательницей Вангой.

Будучи с творческими встречами в Болгарии, Юлиан Семенов, Татьяна Лиознова и я узнали, что есть вот такая Ванга, и нам захотелось на нее посмотреть. Отправились черт-те куда на границу с Грецией и Югославией, приехали рано утром и увидели столпотворение машин и людей, которые прибыли из разных стран, чтобы попасть к этой женщине и что-то выяснить.
Ну мы же не можем лезть без очереди, но когда ей сказали, что приехали гости из Советского Союза, баба Ванга, как ее все называли, пообещала: «Я их приму» — и приняла. У нее была переводчица (может, племянница — я не знаю, знакомы мы не были), так вот, она вышла из комнаты, где прорицательница находилась, и сказала: «Ванга просит войти человека, у которого цветочное имя». Я: «Юлиан, иди, наверное, ты», и он пошел. Через некоторое время вышел оттуда совершенно другим человеком — немножечко был не в себе, о чем-то внутренне размышлял и в глубине души что-то, как мне показалось, решал. Я спросил: «Юлик, ну что? Что тебе Ванга открыла?». Он в ответ: «Слава, понять могу все, но откуда она узнала, что далеко в Москве в моей «волге» не работают в одном колесе тормоза, ума не приложу». Я удивился: «А как это прозвучало?». — «Да вот так: «Бойтесь в своей машине правого колеса».

Группенфюрер Мюллер (Леонид Броневой): «А теперь, Штирлиц, попытайтесь объяснить, каким образом отпечатки ваших пальцев оказались на чемодане русской радистки»
— Вам что-то она предрекла?
(С наигранной обидой, но мягко). Вот видишь, какой ты — я к этому еще не подошел.
— Ну все, больше перебивать вас не буду — вот зарекаюсь...
— Да нет, пожалуйста, — ты ведь руководишь парадом.
— Вы на меня так сейчас посмотрели — ну прямо как Штирлиц на Мюллера...
— А знаешь, однажды я понял, как трудно играть, когда у тебя нет глаз. Несколько лет назад я снимался в картине Сергея Урсуляка «Сочинение к Дню Победы».
— Ну да, с Олегом Ефремовым и Михаилом Ульяновым — блестящее трио!
— Я играл Левку Маргулиса, слепого летчика-ветерана, который потерял после войны зрение и приехал к своим друзьям на праздник, и вот там мне было очень трудно — не хватало взгляда, работы глаз, которые все-таки зеркало души.
...Следующей к Ванге пошла Лиознова — вошла серьезная и серьезная вышла. Села, мы смотрим на нее в надежде, что сейчас что-то расскажет, — нет, ничего, молчит. Ну, мы не стали ее тормошить: не хочет женщина — не надо.
Чувствую, моя пришла очередь, нервы уже немножечко напряглись... Все-таки одно дело — знать, что есть такая предсказательница Ванга, а другое — услышать, что она сейчас обо мне скажет. Признаюсь: стало даже страшновато. В моем портфеле была бутылка водки (мы все, когда ездили за границу, обязательно возили с собой буханку черного хлеба, потому что посольские работники по нему тосковали, и на презент пару бутылок беленькой — и вот одна у меня осталась). Вспомнил о ней и подумал: «Вот оно, мое спасение». Когда позвали, вытащил эту бутылку дрожащей рукой, вошел... Смотрю, сидит женщина, один глаз заплыл, и я, словно она глухая, вдруг отчего-то громко сказал ей: «Баба Ванга, я привез вам подарок. Это лекарство, и если вы заболеете, немножко попробуете — и оно вам поможет». Она совершенно спокойно нашла незрячими глазами эту бутылку, поставила где-то под стол у ног, и начали мы разговаривать.
Почему я об этом вспомнил, почему этой темы коснулся? Когда уходил, она опять же, не видя меня, сказала: «Вам предстоят военные роли». Я обрадовался: Боже мой, буду что-то играть, значит, жизнь будет продолжаться, и с этим ушел, но главное, она оказалась права. После этого девять лет я «воевал» в этих трех двухсерийных «Фронтах», девять лет ходил в военной форме, играя майора Млынского, затем полковника Млынского и так далее.

 

 

Вячеслав Тихонов. Утомленный судьбой.

 

 

 


«ОЧЕНЬ ТРУДНО СМОТРЕТЬ, КОГДА С ЭКРАНА В ТЕБЯ ЦЕЛЯТСЯ»
 


Со старшими внуками Вячеслав Васильевич практически не общается, а вот младшие — близнецы — гостят у него довольно часто. С внуком Славкой
 
— Вячеслав Васильевич, признайтесь, поклонницы сильно одолевали?

— Меня? Да нет, я как-то этого не ощущал.

— Но письма от женщин, любовные признания приходили?

— Писем, вообще, было много, но ничего такого, чтобы это как-то мешало мне в жизни или отвлекало от любимой работы.

— В Советском Союзе слов «секс-символ» не употребляли, а вы понимали, что были реальным секс-символом нескольких поколений?

— Не знаю, не знаю, и до сих пор не совсем в это определение «секс-символ» верю. Извини, Димочка, но в этом вопросе помочь тебе никак не смогу. Я никогда к этому серьезно не относился, и сейчас, когда про кого-то так пишут... У нас вообще много секс-символов появилось...

— Актеров мало, секс-символов много...

(Улыбается).

— Вячеслав Васильевич, а это правда, что недавно вы перенесли инфаркт?
— Что-то такое да, было... Наверное, инфаркт, но, слава Богу, прошло вскользь. Ночью на даче стало мне плохо с сердцем, а здесь неподалеку военный госпиталь, и зять Николай сразу туда повез. Госпиталь, повторяю, военный, ну и стали там первым делом заполнять карточку. Я сижу — хоть бы дали чего-то выпить или кольнули, чтобы убрать эту ноющую боль в груди, но нет — первым делом офицер-медик в белом халате уселся под лампой заполнять бумагу. «Фамилия?» — спрашивает. — «Тихонов». — «Имя-отчество?». — «Вячеслав Васильевич», — вяло так отвечаю, понимая, что все это пустая формальность. Следующий его вопрос: «Звание?», а звание у меня какое? Ну я и сказал: «Штандартенфюрер».

«Война и мир», князь Андрей Болконский, 1967 год
— СС...

— Нет, «СС» не добавлял — просто штандартенфюрер. Он из-под лампы своей вылез, посмотрел на меня, засмущался: «Ой, извините, я вас не узнал».

— Насколько я понимаю, особых богатств вы не нажили...

— Богатств? (Улыбается). Твоя память — это мое богатство, Украина, где я много работал и где обо мне до сих пор по-доброму помнят, — тоже, а остальное что? Ерунда...
— У вас нет сожаления, что, если бы играли свои лучшие роли сейчас, намного больше бы заработали, лучше бы жили?
— Если повернуть время вспять и сдвинуть историю нашего славного синематографа немножко вперед, может быть, но опять-таки я на это внимания не обращаю. Мне очень жалко людей, которые богаты и сверхбогаты. Как они называются? Олигархи, миллиардеры? Я им сочувствую. Ставишь себя иногда на их место и думаешь: «Ну вот был бы у меня, допустим, миллион долларов, и зачем? Пенсии мне хватает, есть дочь, внуки...». Нынешним звездам я не сочувствую — им труднее, очевидно, живется, хочется больше и больше. Покупают для пиара или чего-то еще всякие ненужные вещи, но мне это ни к чему.
— Станислав Ростоцкий снял вас, помимо «Дело было в Пенькове», еще в двух замечательных фильмах: «Доживем до понедельника» и «Белый Бим Черное ухо» (за эту картину вы получили Ленинскую премию). Эти ленты в вашей актерской судьбе можно назвать эпохальными?
— В какой-то степени можно, потому что в «Белом Биме», например, мне пришлось работать с собакой — с чужой, взрослой. Как сделать так, чтобы она привязалась ко мне, как к хозяину? Пришлось с ней подружиться и заставить ее в итоге относиться ко мне тоже по-человечески.

— Уже после перестройки вы сыграли в замечательной ленте «Любовь с привилегиями». Советская партийная номенклатура, вы знаете, вас обожала, а тут, поди ж ты, вы воплотили совершенно отвратительный образ заместителя председателя Совета министров СССР, причем сыграли классно и убедительно. Не было со стороны бывших руководителей Союза претензий, мол: «Зачем же ты так?».
— Нет, да и играл я, в общем-то, неплохого человека — такие были. В то время я тоже понимал, что существуют правила игры, и одного из крупных советских руководителей, даже не знаю, кого конкретно, я и воплотил на экране. Моей партнершей была прекрасная актриса Любовь Полищук, очень хороший сценарий написал Валя Черных... В этой картине было что играть, поэтому она и получилась.
— Самая любимая ваша роль наверняка Штирлиц?
— Совсем нет — Матвей в «Дело было в Пенькове».
— Все-таки?
— Да, потому что с этой роли, с этой картины начался и я как актер, и моя дружба с Ростоцким, и все остальное. Это был для меня старт, я


«Когда-то мы делали фильмы для того, чтобы люди, посмотрев их, понимали, как хорошо, как прекрасно жить на свете... Сейчас, наоборот, после просмотра многих фильмов страшно становится»
 

понял, что из себя представляю и чисто внешне, и внутренне. Что интересно, когда фильм уже выпустили, те же люди, которые говорили, что я не фотогеничен, утверждали: «Очень похож».

— И шапка правильная, и кожух?
— Все их устроило...
— Вячеслав Васильевич, а вы смотрите иногда дома свои ленты? Бывает такое, что поставите диск и предаетесь ностальгическим воспоминаниям?
— Дисков (разводит руками) у меня нет. Была на кассете картина «Дело было в Пенькове», было 12 серий «17 мгновений весны», но я подарил их человеку, который помог мне эту дачу построить. Денег не было, а он занимал какой-то большой пост в строительном деле и просто по-доброму ко мне отнесся. Сказал своим подчиненным: «Надо помочь», и благодаря этому потихонечку, имея очень скромные финансовые возможности, мне удалось довести все до конца.
— Я вам задам последний вопрос: если сегодня вас пригласят сняться в кино, на какую роль согласились бы, не задумываясь?
— Это смотря что предложат — надо еще почитать сценарий, узнать, кто его написал.
— То есть теоретически все возможно?
— Ну, если снимать взялся бы Ростоцкий или Бондарчук (царствие им обоим небесное!), я бы, конечно, не стал сценарий читать, но сейчас другой кинематограф, и в картинах, которыми нас порой мучает телевидение, я для себя роли не вижу. Наверное, пришло время других фильмов, другой на дворе век, и молодежь уже смотрит, как друг за другом гонятся, как стреляют, душат и убивают, — повсюду кровь и насилие. Мешает это невообразимо — очень трудно смотреть, когда с экрана в тебя целятся. Мы делали фильмы для того, чтобы люди, посмотрев их, понимали, как хорошо, как прекрасно на свете жить, а сейчас, наоборот, страшно после таких картин становится. Господи, не дай Бог к кому-то залезут в дом, кого-то похитят, убьют... Дима, ну разве это искусство?

 

 

источник- http://www.bulvar.com.ua/arch/2008/5/47a8b7de5c192/ Дмитрий ГОРДОН  «Бульвар Гордона»

 

 

Легенды мирового кино / Вячеслав Тихонов

 

 

 

 

Юбилейный вечер Вячеслава Тихонова

 

 

по теме-№ 4 (144), 29 января 2008 «Бульвар Гордона»



Нонна МОРДЮКОВА: «Тихонов всю жизнь молчал, как тот Штирлиц, и меня не любил, хоть мы и девственными друг другу достались. Он мне опостылел, а вот за Васькой Шукшиным полетела б на край света»