Домой    Кино    Музыка    Журналы    Открытки    Записки бывшего пионера      Люди, годы, судьбы...   "Актерская курилка" Бориса Львовича

Актеры и судьбы

 Translate a Web Page      Форум      Гостевая книга

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56  57  58  59  60  61  62  63  64  65  66  67  68  69  70  71  72  73  74  75  76  77  78  79  80  81

    Список страниц раздела


Те, кого мы любили

ГУРЧЕНКО ЕЩЕ НЕ БЫЛО, НО У РОССИИ УЖЕ БЫЛА ТОКАРСКАЯ

Валентина Токарская, 1925 год

В 30-е годы Валентину Токарскую считали чуть ли не самой богатой женщиной Москвы. Собственный автомобиль, толпы поклонников, бесконечные концерты, вся столица обклеена афишами с ее портретом из фильма «марионетки»...

Свои лучшие роли она сыграла в воркутинском лагерном театре: в спектаклях «Мадемуазель Нитуш», «Вас вызывает Таймыр». Особенно хороши были ее Диана в «Собаке на сене» и Елизавета в «Марии Стюарт». За «Баядеру» и «Одиннадцать неизвестных» в ее собственной постановке начальство выдало актрисе немного сахару, крупы и кусок мяса.

К началу 90-х о ней ничего не знали. Наше знакомство произошло именно в то время. Валентина Георгиевна, 85-летняя актриса, дала мне едва ли не первое свое и одновременно последнее интервью.

 -- Мой папа был актером, мама никогда не работала, поэтому мне пришлось с тринадцати лет зарабатывать самой. Я училась в балетной школе и играла в опере, в массовке. Бегала у задника, как бы у воды, и ужасно волновалась.

В спектакле «Клоп», Театр сатиры, 1955 год

...Я довольно хорошо танцевала в Ташкентской опере. Там я вышла замуж за певца. Мы поехали в Москву, на биржу труда. Я пристроилась к оперетте, а мой муж все никак не находил места. Потом куда-то уехал и прислал письмо, чтобы я ехала к нему в оперу. Я ответила: «Ни за что не оставлю оперетту».

...Протазанов нашел меня в Ленинграде. Он искал героиню для своего фильма «Марионетки». Я спела ему песенку из оперетты «Роз-Мари» по-английски. Он записал ее на пленку и уехал. А через некоторое время мне позвонили и пригласили на кинопробу. Первое, что я услышала, войдя в «Межрабпомфильм», была моя песенка. Ее гнали по радио на всю студию. Протазанов взял меня, хотя я была совсем неопытной, в кино. Он был очень жесткий режиссер. Всегда ходил с палкой и вместо «Стоп!» кричал: «Halt!»

Моя кинокарьера закончилась, так толком и не начавшись. Я не умела играть «девушек с полей». Мне нужна была эксцентрично-нахальная особа с шармом, женщина-вамп, если хотите. В моем жанре только Александров снимал Орлову. Мне требовался репертуар такой, какой сейчас у Людмилы Гурченко. Как он мне нужен был! Но ведь ничего подобного нельзя было сделать, ничего!

...Мюзик-холл в 30-х?--?это было самое счастливое время. Все веселые, озорные, поющие и танцующие -- Тенин, Мартинсон, Лепко, Рина Зеленая, Миронова! У нас был этакий бродвейский дух -- ежедневно одно и то же представление на протяжении трех месяцев. Кинорежиссер Александров приходил на спектакль «Под куполом цирка» перед тем, как поставить свой фильм «Цирк» -- пьеса ведь та же. Он несколько раз смотрел наше представление, чтобы, не дай бог, хоть что-то повторить у себя. А я играла ту самую иностранку, которую в «Цирке» сыграла Любовь Орлова. Только там ее звали Марион Диксон, а у нас она называлась Алиной. Наш спектакль был смешнее.

Мюзик-холл закрыли в 1936 году. Кричали, что мы «иностранцы», что это не советский театр. Но каждый день зал был битком набит. Полные сборы! Никого это не интересовало. Помещение отдали театру народного творчества, который через год закрылся: никто туда не ходил.

Танец с веером из оперетты «Роз-Мари», 30-е годы

Я перешла в Театр сатиры. Театр сатиры -- это комики: Хенкин, Корф, Поль, Курихин, Кара-Дмитриев, Лепко -- блестящие актеры! Но ведь это было не для меня!

 В 1941 году Токарская в составе фронтовой бригады отправилась в боевую часть. 13 сентября, 13 человек, с 13 рублями суточных... От Театра сатиры было четверо: Рудин, Корф, Холодов и Токарская. Прибыли в 16-ю армию Рокоссовского. Через несколько дней из штаба сообщили: «Прорвались немецкие танки. Отправить вас домой?» Артисты молчали. А Корф, самый пожилой и умудренный, сказал: «Неудобно как-то... Мы уж свой месяц доработаем и тогда поедем». Из окружения они не вырвались. Корф и Рудин погибли. Потом плен. Их повели в колонне с военнопленными до Вязьмы. А в Вязьме неожиданно отпустили, даже разрешили зарабатывать своим ремеслом. Смоленск, Могилев, Гомель, Барановичи, все дальше, до самой Германии. Там Токарская с Холодовым и встретили победу. Приехали в Москву -- и сразу в Театр сатиры. Их приняли замечательно: «Слава богу, вернулись! Что же вы пережили! Мы вас на курорт отправим, отдохнете». На следующий день их арестовали.

-- Перед тем как рассадить нас по вагонам, чтобы отправить в Воркуту, я попала в камеру, где одни воровки. Вижу главную -- черненькая, вокруг нее шестерки бегают. Я уже ученая, знаю как себя вести: «Девочки, возьмите меня к себе в компанию. У меня есть еда, давайте поедим вместе». Они остались страшно довольны. Во всяком случае, сапоги не украли. Так и поехали с этой девахой. Когда укладывались на нарах, она спрашивала: «Валь, где хочешь спать, наверху или внизу?» -- «Конечно, наверху -- вниз вся труха сыплется!» Она тут же сверху сгоняла какую-нибудь воровку, и мы залезали спать.

Нас с Холодовым привезли в одну зону и разместили по баракам. А уже на следующий день повели в театр. Вскоре получила пропуск и стала ходить из зоны в театр без конвоя. После спектакля шла домой, к крысам. Они жили с нами на равных, не боялись никого. Мы их даже по именам звали. Особенно хорошо запомнила одну -- здоровую, рыжую, без хвоста, самую наглую. Ночью надо было накрываться одеялом с головой, потому что они прямо по головам ходили. Мне как большому театральному деятелю выделили отдельную кабинку со столом, кроватью и табуреткой.

В Воркуте я вышла замуж за Алексея Каплера. Он числился в «придурках» -- целыми днями бегал по городу и всех фотографировал. У него была мастерская, в которую любили захаживать многие, и я в том числе, зная, что могу поплатиться за это пропуском. В Каплера нельзя было не влюбиться. Но судьба нас разлучила. Отсидев свои пять лет, он отправился в Москву за фототоварами, но не удержался и заехал к родным в Киев. На первой же станции его арестовали и дали еще один срок. Встретились мы только в 53-м, когда умер Сталин.

С Анатолием Кторовым в фильме «Марионетки», 1934 год

Теперь можно было ехать куда угодно. Я -- прямо в Москву, в свой театр. Меня тут же оформили на работу, правда, числюсь я здесь не с 36-го, а с 53-го года почему-то.

По своей актерской сути она была человеком-театром. Но талант позволял ей вписываться в любую роль, даже если это пустячок. Как, например, последний спектакль с участием Токарской -- бенефис Веры Васильевой «Священные чудовища». Она выходила в самом конце и не произносила ни слова. Но боже мой, сколько трогательности и нежности было в этом образе!

После нашей беседы прошло несколько лет. Актриса много болела, мало работала. Похоронила близкую подругу Татьяну Пельтцер -- для человека, не имеющего ни одного родственника, потеря друзей ощутима вдвойне. Ролей не давали. Сняли из репертуара два спектакля с ее участием. Неожиданно выяснилось, что Валентина Георгиевна -- пенсионер «за чертой бедности», и «Макдоналдс» принялся ежедневно приносить ей, как и всем бедствующим пенсионерам района, бесплатные обеды.

 После телепередачи, где я рассказывала о своей жизни, меня сразу же пригласили сниматься в кино. Три молодых режиссера! Везде главные роли. Но на первой же съемке после восьми часов непрерывной работы у меня от перенапряжения лопнули глазные сосуды, и я чуть не умерла. Мои режиссеры испугались: «Помрет старуха прямо на съемочной площадке, а потом за нее отвечай»

«Кто смеется последним», Театр сатиры, 1941 год

И вдруг... В 1993 году ей присваивают звание народной артистки России... Сразу! Без заслуженной! Валентина Георгиевна -- в полном недоумении. Но... расправляет плечи, начинает чаще улыбаться. К тому же получает приглашение сняться в кино. В документальном. О себе самой. Снимает фильм однофамилица актрисы режиссер Вероника Токарская. Вероника подняла массу архивных документов, отыскала редкие кадры почти забытых кинолент. Валентина Георгиевна капризничает, но режиссер спорит, требует, добивается. В результате родился замечательный фильм «Валентина Георгиевна, ваш выход!».

Ей была назначена президентская пенсия, ее стали разрывать администраторы телепередач, готовилась к печати книга «Театр ГУЛАГа», включающая статью В.Г. о жизни в плену и лагере. У нее не то чтобы вновь возник интерес к жизни -- он у Токарской никогда не пропадал, -- нет, ей захотелось вновь жить красиво, талантливо. Она подолгу задерживалась у витрин роскошных универмагов на Тверской, вызывая недоуменные взгляды избалованных продавщиц. Она могла позвонить подруге и предложить поехать на «какую-то новую ярмарку в Коньково, которую рекламируют по телевизору». Валентина Георгиевна шествовала по бесконечному ангару, примеряя каждую приглянувшуюся «шмотку» -- от соломенной шляпки до брюк.

А потом ей дали роль. Впервые почти за десять лет! К юбилею Ольги Аросевой было решено поставить спектакль «Как пришить старушку» по пьесе Джона Патрика. Вернее, Аросева сама выбрала пьесу и исполнителей для своего бенефиса. Режиссер Михаил Зонненштраль предложил Валентине Георгиевне роль Страхового агента, переделанную с мужской на женскую. Токарская загорелась: это же эксцентрика, гротеск! И она появлялась на сцене настоящим пугалом, вызывая восторженные аплодисменты...

В канун 90-летия Токарская получила орден Дружбы народов. Валентина Георгиевна всерьез задумалась о бенефисе. Приятельницы пытались отсоветовать ей: «Ну кому это сейчас нужно? И потом, у вас же день рождения в декабре, а вам стукнуло в голову собираться в феврале...» (В театре было записано, что Токарская родилась в декабре 1906 года, но настоящий день ее рождения -- 3 февраля.) Она заявила: «До декабря я могу не дожить!»

Она -- Нинон, знаменитость Парижа. Он -- танцовщик кабаре. У них страсть... Бешеную, быстротечную страсть разыгрывали на сцене Театра сатиры 88-летняя Валентина Токарская и 25-летний Михаил Девяткин

Зал был переполнен. В проходах стояло с десяток телекамер. Вечер все никак не начинался. Оказалось, что Валентина Георгиевна перед выходом на сцену обнаружила, что забыла накрасить ногти. «Я тебя убью!» -- кричал режиссер бенефиса Ширвиндт, но В.Г. не обращала на него внимания. Последний мазок -- и ее подхватил на руки кто-то из местных «богатырей» и помчался по узенькой лестнице к сцене, а Токарская всю дорогу кричала: «Осторожно, не смажьте мне лак!» Зазвучала песенка про Парагвай из «Марионеток», и на сцене появилась Токарская в белом платье от Вячеслава Зайцева. Она рассказывала, пела и танцевала весь вечер. «Я очень благодарна всем, кто пришел на эту встречу, -- сказала Валентина Георгиевна, прощаясь с залом. -- Поскольку это мой последний юбилейный вечер». Все вышло именно так. Валентины Токарской не стало в ночь с 30 сентября на 1 октября 1996 года.

Сергей КАПКОВ

Елена Станиславовна в «Двенадцати стульях», 1969 год

Нянька в «Последних», 1987 год

Старая дама в «Священных чудовищах», 1996 год

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

«Слуга двух господ», Театр сатиры, 1941 год

«Весенний смотр», Театр сатиры, 1939 год

Фрекен Бок. В «Малыше и Карлсоне, который живет на крыше», 1977 год

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


 

 

Мой серебряный шар. Валентина Токарская (2009)

 

 


«Дети Кремля» (Лариса Васильева)

Друнина и КаплерМоя Кремлениада пишется по неким, не всегда понятным мне законам. Не успела я поставить точку в главе о Юлии Друниной, как возникла новая беспокойная мысль: не сходятся концы с концами. Юлия, окопная звезда — все так, но какая связь со Светланой? Возможно, разлука с Каплером изменила характер царевны более, чем все вместе удары судьбы? Возможно, но это еще нужно доказать, а мне пока что даже неясно, почему Каплер так резко отозвался о Светлане в застольном разговоре в Доме литераторов: сама ведь слышала.

Что все-таки случилось между Светланой и Каплером после его возвращения из мест не столь отдаленных? Не мог он примитивно трусить перед ее воспоминаниями. И кто был в его жизни между Светланой и Юлией — какая женщина? Эти мысли не давали мне покоя еще и потому, что помнилось, когда-то я читала о ней в ксерокопии страниц, не вошедших в первое издание книги «Двадцать писем другу». Где они?

Нашлись.

Светлана рассказывала в них о встрече с Люсей после его возвращения, о его жизни в Воркуте, где он сошелся с актрисой Валентиной Токарской, а когда они с Токарской вернулись в Москву и у него со Светланой опять начались встречи, подобные тем, далеким, наказанным ее отцом, то Каплер опомнился первый. Он сказал Светлане, что «обязан посвятить Токарской остаток своей жизни». Она не спорила, но…

«Светлана влюблялась бешено. Скандалила, приходила к женам, разбивала окна, при разлуке отнимала подарки» — это из журнала Times.

«Когда мы с Серго уже были женаты, она звонила ему, назначала свидания», — вспоминала Марфа Пешкова.

Говорит Светлана: «Я позвонила Токарской и пошла в театр, чтобы увидеть ее. Не знаю — зачем. У меня было смутное чувство, что мне надо это сделать. Она была очень мила со мной — немолодая, умная, изящная женщина, актриса до мозга костей. Она хотела быть доброжелательной и великодушной. И, увидев, я поняла, что все на своих местах и мне остается только уйти, и как можно скорее…

Я все-таки произнесла: «Я люблю Люсю», на что она, усмехнувшись, великодушно сказала: «Пусть он делает, что хочет, только чтоб я об этом не знала». И еще она сказала, зная силу своих слов: «Да, я всегда знала, что Люся очень неверный человек. Не обольщайтесь. Он любил в своей жизни одну лишь Тасю Златогорову, но даже и ей он не был верен. Это такая натура».

Мне нечего было больше говорить. Я получила все те удары, которых искала получить… Я знала — это конец всему.

Люся ополчился теперь против меня, его негодованию не было границ. Его не стало больше.Светлана Аллилуева

— Зачем ты это сделала? Зачем? Ты можешь объяснить мне?

Нет, я не могла объяснить. Что-то двигало мной помимо моей воли«.

***

Ситуация проясняется. Оказывается, царевна способна вести себя как обыкновенная женщина. Слово «мещанка», сказанное Каплером, становится понятным. И понятным становится их разрыв, на котором и следует поставить точку.

Не успела я поставить эту точку, как позвонила актриса Вера Кузьминична Васильева и пригласила на свой бенефис в Театр сатиры. Спектакль по пьесе Жака Кокто «Священные чудовища».

Я пришла рано, сдала пальто, обернулась к зеркалу поправить волосы и среди фотографий актеров сразу увидела немолодое женское лицо с какой-то вымученной улыбкой: Валентина Токарская.

Купила программку. Среди действующих лиц читаю: «Старая дама — народная артистка России Валентина Токарская».

Сегодня увижу!

В спектакле одна из героинь настойчиво говорит о своей маме, которая ничего не видит и почти ничего не слышит. Она так часто повторяет эти слова, что зритель все время ждет появления мамы.

Старая дама появляется, как чеховское ружье, которое весь спектакль висит на стене и лишь в последнюю минуту выстреливает. Впиваюсь глазами. Токарская очень старенькая, маленькая, согбенная. Она приплясывает, улыбается и, кажется, вот-вот упадет. Зал хохочет, аплодирует. Занавес закрывается. Я иду за кулисы к Вере Кузьминичне сказать ей слова восхищения. Перед лифтом стоит Токарская. Вблизи она кажется совсем ветхой. Еду с нею в лифте и хочу спросить… О чем? О Светлане, о Каплере? В лифте?

Захожу к Вере Кузьминичне — она возбуждена, как это бывает у актеров, когда они знают, что сегодня были на высоте. Говорю слова, в таких случаях всегда неадекватные чувствам, а потом решаюсь:

— Мне нужно увидеть Токарскую.

— Это не сложно. На днях будет юбилей нашего Токарика. Ей исполняется девяносто. Хотите пойти со мной?

Четвертого апреля 1996 года мы с Верой Кузьминичной на юбилее. Зал переполнен. Восемь телекамер. Думаю: весь вечер очень старая дама будет молча выслушивать скучные приветствия.

На сцену выходят — все в черном — молодые актеры и актрисы Театра сатиры. Рассаживаются полукругом перед старинным креслом — в него сядет юбилярша. Я не представляю, как справится с юбилеем та, почти отключенная от жизни старушка, с которой я поднималась в лифте.

Не верю глазам: в роскошном палевом платье до полу, с такого же цвета длинным шарфом, который через минуту превратится в чалму, — наряд сделан самим Славой Зайцевым — на сцене появляется героиня вечера — стройная, фигуристая, с горящими глазами. Девяносто? Не может быть!

Легко садится в кресло:

— Я благодарна всем, кто пришел сегодня посмотреть на уцененный товар, сделанный в 1906 году.

«Каплер родился в 1904-м, Светлана Сталина родилась в 1926-м, — высчитываю я, — Валентина Токарская старше Светланы ровно на двадцать лет».

— Папа мой был артист, а мама — немка (смех в зале). Однажды папа заехал в маленький городок с деревянными мостовыми. Царицын на Волге. Там жили немцы. Увидел маму, попросил ее руки. Родители мамы были кузнецы, для них артист — это прощелыга. Не согласились. Папа поехал в Петербург. Он играл вторые роли. Мама потихоньку убежала из дому и приехала к нему. Они пошли в церковь, венчаться. Пешком — не было денег нанять извозчика. Но был шафер, знаменитый артист Монахов. Крестной моей стала примадонна оперетты. Она сказала маме: «Придешь утром, я что-нибудь подарю крестнице».

Утром моя крестная выпила шампанского и подарила маме шкатулку, а в ней двадцать пять рублей. Тогда это было — ого! Мы жили при царе. Какое было время!

Я болела в петербургском климате, и папа увез нас в Киев. Я училась в Фундуклеевской гимназии. Ее основала императрица Мария Федоровна, мать Николая Второго. Я царя видела. Я вообще все видела. Царица приезжала на большие праздники — у нее было эмалевое лицо.

Я терпеть не могла учиться. Но выступала в концертах. Читала монолог Чацкого из «Горя от ума». Успех — бешеный. С этим «Горем от ума» первый приз мне всегда был обеспечен.

Танцам училась я в школе Чистякова. И тут началась война. В четырнадцатом году. Папа выступал перед ранеными, и царь подарил ему булавку для галстука. С бриллиантом.

Потом началась революция, и все пошло прахом. Папа нас оставил, пошел к другой женщине. Мы жили очень трудно, меняли вещи на продукты. Я устроилась танцевать восточный танец «Айше».

На следующий день в газете появилась статья. Там было сказано: «Темным пятном вечера явилась балерина Токарская с ее шантанным стилем».

Я разучила другой танец, он назывался «Еврейская вакханалия».

В Киеве ежедневно менялась власть. Красные, белые, деникинцы, немцы… Подруга мамы писала из Ташкента, что там очень хорошо живется, все есть, не надо доставать…

В Ташкенте я устроилась в балет. Придумала себе танцы, сомнительные. Имела успех. Это не понравилось главной балетмейстерше, жене главного режиссера. Была статья: «Распоясавшаяся хозяйка увольняет талантливую балерину».

Я вышла замуж в шестнадцать лет. Он был тенор. Безработный. В Москве пошел на биржу, и мы с ним уехали в Новониколаевск, теперь Новосибирск.

Все было хорошо. Но кончилось и это. Ездили бог знает по каким городам. В Москве кто-то кому-то сказал, мол, она поет из «Баядерки». Но самый любимый мой номер, за него меня взяли в Мюзик-холл, был танец с веером из оперетты «Роз-Мари».

В Мюзик-холле я танцевала с большим успехом. Уйма поклонников. Писали мне изысканные письма: «Моя прекрасная Валентина Георгиевна, неужели вы по-прежнему будете так жестоки и не подарите мне свою фотографию? Ваш до гроба А.А.», «Валя, разденься голой, я буду тебя лепить, лепить, лепить…» Без подписи.

А потом какое-то очень высокое лицо придумало, что Мюзик-холл не наш жанр. Народу это не нужно. И открыли вместо него театр народного творчества. Раньше в Мюзик-холле бывало полно народу, а когда стало народное творчество — народу не стало — в зале пять человек.

Меня взяли в Театр сатиры. Я играла Беатриче, девушку, которая переодевается в мужское платье.

Начался сорок первый год. Актерская труппа поехала на фронт и попала в плен. Мой партнер Рафаил Холодов был еврей. Мы разорвали его паспорт и сказали, что он — донской казак.

Были мы в Вязьме. Есть нечего. Пошли в городскую управу, сказали, что артисты, будем играть, пусть платят. Явился немец: «Докажите, что вы артисты».

Мы запели: «Волга, Волга, мать родная, Волга русская река». Нас отправили в городской театр. Там был знаменитый конферансье Вернер. Из берлинского кабаре. Мы его полюбили. С нами в плен попали и артисты цирка. Вернер поехал в Берлин, привез музыкальные инструменты. Но однажды отправился в командировку и не вернулся. Ходили слухи, что его расстреляли.

Нас отдали очень плохому немцу-руководителю. Он возил нас по Белоруссии, довез до Берлина. Шло наступление наших. На Холодова кто-то донес. Его взяли. Я сказалась его женой, искала его. Холодова в тюрьме били. Мне все же позволили с ним встретиться. У немцев было правило: евреи не имели права работать в помещении, а только на улице. Но встретилась русская женщина, устроила его гладить брюки. По ночам, чтобы не на улице. Он спасся, потому что был уже конец войны и немцы не могли его отправить в концентрационный лагерь.

Пришли наши. Домой стали возвращаться те, кого угнали в Германию. Нас с Холодовым оставили давать им концерты. Было это в городе Загань.

В ноябре сорок пятого нас наконец отправили домой. Премировали трофейным пианино.

Доехали мы до Бреста. От Бреста в Москву добраться казалось невозможно: поезда переполнены, люди ехали на крышах, на подножках вагонов. Холодов отдал начальнику станции пианино за два билета до Москвы.

В столице нас тепло встретили, сказали, что отправят на курорт. Как только я отдала паспорт на прописку, за мной пришли. Холодова тоже взяли. Обоих на Лубянку. Без суда приговорили к заключению в разные места. Попала я в Вологду. Я все выискивала Холодова. Работала на общих работах — деревья из воды тащила. Тяжело, не привыкла. Докторша взяла меня к себе в санчасть, научила делать уколы. Потом я все же встретила Холодова, и на нас прислали требование из Воркуты, чтобы нас отправили туда «для прохождения наказания в областном театре». На спектакли ходили под конвоем.

Играли дивные пьесы. Никогда бы я здесь, в Москве, не получила таких ролей…

Мы отсидели свой срок и остались в Воркуте.

Поехали на фронт на месяц, а задержались на двенадцать лет.

Когда умер вождь и учитель, мы вернулись в московский Театр сатиры. Холодов умер в семьдесят пятом году, в своей постели, а не в яме.

***

Зал, замерев, слушал Валентину Токарскую. Изредка она прерывала свой рассказ, удалялась за кулисы, и тогда актерская молодежь плясала ее давние танцы и пела ее старые песни: «Шумит ночной Марсель», «А я хочу, чтоб ты меня взял в Парагвай».

Токарская опять появлялась, уже в черном платье с перьями над головой или в черной шляпе, танцевала с молодыми актерами и актрисами. И все это был смех сквозь слезы и слезы сквозь смех, хотя никто не плакал — ни она, ни актеры, ни зрители.

Потом, когда я в холле ждала, пока схлынет очередь в раздевалку, рядом со мной села пожилая женщина и спросила:

— Вы не знаете, за Валентиной Георгиевной есть уход дома?

— Не знаю. А вы с ней знакомы?

— Это была моя любимая артистка. Дуэт «Холодов и Токарская» славился. Я не пропускала их выступлений.

Лишь выйдя на улицу под вечерние огни Старого Арбата, я вдруг поняла, что своим юбилейным монологом, удивительным по емкости и многозначности всего пережитого, Токарская не ответила ни на один мой вопрос. Ни слова не было о романе с Каплером. Ни слова о разговоре со Светланой. Вся та история была либо неприятна Токарской, либо незначительна с высоты девяностолетия?

Спустя несколько дней я попросила Веру Кузьминичну Васильеву позвонить Токарской, попросить принять меня.

— Она, наверно, хочет расспросить меня про Каплера? — проницательно предположила старая дама.

***

Нирензее — имя архитектора. Дом Нирензее известен в Москве и как ее геометрический центр, и как место, где до революции жили одни холостяки и&n3sp;незамужни87ицы, а после революции в его квартирах поселились писатели, актеры, художники. На первом этаже был театр Никиты Балиева, ставилась нашумевшая «Летучая мышь». На последнем позднее расположилось издательство «Советский писатель», где можно было встретить всех творцов советской литературы, начиная с Максима Горького.

14 апреля 1996 года я вошла в первый подъезд дома Нирензее и позвонила в квартиру № 245. Дверь открыла сама Валентина Георгиевна Токарская.

Удивительно.

В течение одной недели я видела трех Токарских: синильную старушку в спектакле и у лифта, блистательную юбиляршу и, наконец, опрятную, подвижную пожилую женщину, одетую в уютную домашнюю пижамку. Последняя и поставила точку в истории первой любви Светланы Сталиной.

— Мы с Каплером встретились в Воркуте, где я играла в местном драматическом театре, а он был заведующим фотографией, ездил по всему городу с пропуском и вообще «сидел» комфортно. Я же по-настоящему, в бараке, с крысами. Потом мне в этом же бараке отделили угол, занавеску повесили, вроде комнатки получилось: кровать и стул.

— Почему вас выделили?

— Я стала очень нужным человеком в городском театре. Играла главные роли. В театр меня водили под конвоем. В местных газетах писали: «Актриса, играющая роль Софьи Ковалевской, или Дианы, или Джесси, справилась с ролью неплохо». Без имени, без фамилии.

— Но народ-то все равно знал?

— Народ все знает. Жена начальника лагеря была у нас в труппе, она нас поддерживала, всегда что-нибудь приносила…

Каплера освободили раньше меня. Без права жить и появляться в столице, но он первое, что сделал, — поехал в Москву. Там оставалась вся его жизнь. Думаю, он хотел также повидаться со своей главной любовью, Тасей Златогоровой, хотя в Москве жила его официальная жена, актриса Сергеева, она известна по фильму «Пышка», но они уже не жили вместе, когда Каплер встречался со Светланой. Кто такая Тася Златогорова?

— Была гимназисточка в Киеве. Каплер ведь из Киева родом. Папа его был знаменитый портной, очень богатый, четырех дочерей и сына отправлял за границу. Люся хорошо знал французский язык. Тася тоже попала в тюрьму и, как мне было известно, там повесилась. Но Каплер, когда ехал в Москву, этого не знал. В дороге его опять взяли и посадили уже всерьез, в Инте, оттуда он написал мне, и мы переписывались до конца нашего сидения. В письмах из Инты он писал, что до конца моей жизни будет носить меня на руках… Когда мы освободились, то поженились, после его развода с Сергеевой. Вообще мы с ним жили хорошо.

— А когда Светлана Сталина пришла к вам объясняться… — начинаю  я.

Валентина Георгиевна удивленно смотрит на меня:

— Откуда вы знаете?

Заинтересованность такая, словно встреча со Светланой была вчера.

И я рассказываю ей то, о чем прочитала в Светланином неопубликованном рассказе: о ее «походе» к Токарской.

— Я очень хорошо все помню. Она позвонила, попросила о встрече. Я сказала о звонке Каплеру. Он заволновался.

Днем, после репетиции, мне негде было ее принять, я повела ее в ложу. Она мне доводы какие-то приводила, что имеет на него права. Была вежлива, интеллигентна, но я бы на такое никогда в жизни не пошла. Видимо, она привыкла, что любое ее желание выполняется и может делать все, что хочет.

Я спокойно выслушала, сказала: меня удивляет, что она просит вернуть его. Как предмет. Если он захочет, он сам уйдет. Держать я его не намерена. А он уже раньше остыл к ней.

— Почему она настаивала?

— Мужчины, окружавшие ее, сыновья наших бонз, были на редкость неинтересными людьми, поэтому, естественно, она влюбилась. Каплер — море обаяния.

Когда я вернулась домой, после встречи с ней, Каплер метался по квартире, как тигр по клетке. Не мог понять, чем все это кончится. И злился на нее.

Так Валентина Георгиевна, сама не подозревая, подтвердила мое предположение: он не боялся быть вновь обвиненным в связи с дочерью Сталина — Светлана посягнула на мужское достоинство.

***в фильме "Дело № 306"

Что в этом слове — «мужское достоинство»? Честь, гордость, самоуважение, верность принципам? Но каким принципам верность? Мужчины и женщины, изначально живя рядом, так мало знают друг о друге, так плохо друг друга понимают.

— Люся Каплер умел окружать женщину таким вниманием, что та, на которую оно было направлено, не могла устоять. И вообще — он самый интересный человек из всех, кого я в жизни встречала, — говорит Валентина Георгиевна.

— А мне он казался скучным, — говорю  я.

— Что вы! — возмущается Токарская. — Вы первая, от кого я слышу такое. Впрочем, возможно, с возрастом он сильно изменился.

— Почему вы разошлись?

— Он встретил Друнину и уже не собирался до конца своей жизни носить меня на руках. Хотя когда влюбился в нее, то очень страдал, лежал у меня на диване и обвинял во всем нас обеих — женщин, поставивших его в сложное положение. Вообще-то вначале вел себя благородно, предложил мне самой подать на развод, чтобы не ущемлять мое достоинство, но я не захотела неправды.

В суд я не пошла, ждала своего адвоката в машине. Адвокат от моего имени должен был сказать в суде, что я отказываюсь ото всего нашего общего имущества.

Он рассказал мне, что Каплер все время молчал и, лишь услышав о моем отказе от имущества, произнес: «Она правильно поступает, зная, что получит гораздо больше, не взыскивая с меня».

Ничего я не получила. Друзья ругали меня, а я не жалею.

— Вы встречались с ним после развода?

— Никогда. Я продолжала любить его, и мне было очень больно.

Недавно увидели свет две совершенно разные книги: «Театр Гулага», где среди других материалов есть статья о Валентине Токарской, и «Судный час» — собранные вместе стихи Юлии Друниной разных лет, вперемежку с письмами и телеграммами к ней Алексея Каплера.

Вот строки из письма Каплера к Токарской в начале пятидесятых:

«Родная, бесконечно дорогая моя!

…тоненькая ниточка твоего звездного света мне абсолютно необходима. Хоть она и призрачная, хоть к ней нельзя даже прикоснуться, но это мой единственный ориентир. Удивительно точное оказывается определение: «чем ночь темней» — как ярко светит твоя звезда на совершенно черном небе…

Мне представляется, что если б я мог хоть минуту побыть с тобой — я захватил бы сил на любые испытания. Как хорошо было, если бы положение «все течет, все изменяется» применительно к нашим отношениям перестало быть аксиомой. На душе у меня по этому поводу отчаянная раскачка — то я уверен, что никакие события и времена ничего не могут изменить в твоем отношении ко мне, то вдруг мне представится во всей реальности этот огромнейший срок, на протяжении которого мы уже не виделись, и будущие два бесконечных года — тогда все мои бесконечные надежды кажутся абсурдом и думается, что с тем же успехом я мог бы пытаться удержать хорошую погоду«.

А вот строки из его же письма к Друниной, уже в другие годы:

«Прошло еще 6 лет, я и люблю тебя еще сильнее, еще вернее. Давно уже мы стали с тобой одним человеком, который может даже повздорить с самим собой по глупости, но разделиться, стать снова двумя, не может. Ты обрати внимание, как я обнаглел, — раньше писал только о своих чувствах, а теперь расписываюсь за обоих и не боюсь, что ты опровергнешь. Спасибо тебе за все, жизнь моя».

Иная читательница способна возмутиться: «Вот и верь после этого мужчинам!» И, по-своему, будет права.

Но если внимательно вчитаться в оба письма, можно заметить их несомненную разницу. В письме к Токарской заключенный в тюрьму Каплер словно за соломинку держится за ее чувство к нему. Это помогает выжить.

В письме к Друниной он дарит себя.

Разные состояния души.

Невольно приходит мысль: в мужском отношении, если это любовь, всегда есть элементы то ли сыновней, то ли отеческой любви. Как, впрочем, и у женщины: материнское и дочернее легко прослеживаются.

К Токарской у Каплера было нечто сыновнее, к Друниной — совсем отеческое.

О как на склоне наших лет

нежней мы любим и суеверней, —

писал Тютчев.

Я ухожу от Валентины Георгиевны, а в голове неверная строчка из Бунина: «Для женщины прошлого нет».

Что ж, великие тоже ошибаются, жаль только — их ошибку обыкновенные люди часто готовы принимать за правило, за истину, за аксиому.

В этой длинной истории — Светлана, Каплер, Токарская, Друнина — нет ни правых, ни виноватых. Есть жизнь, которая, по определению Пастернака, «вела нарезом» по сердцам этих людей.

Валентина Георгиевна умерла через несколько месяцев после нашей встречи.

А вот последние штрихи давней драмы.

Майским вечером 1996 года в уютном ресторанчике Софии «Белая кошка» знаменитая болгарская поэтесса Лиляна Стефанова, бывшая студентка Литературного института, подруга Юлии Друниной, вспоминала:

— На моих глазах все разворачивалось. Ох, как это было тяжело. Каплер не решался оставить жену, которая столько страдала в тюрьме. Все определила болезнь Юлии. У нее была тяжелая операция, она вызвала Каплера проститься. Он стоял на коленях перед ее кроватью, плакал и говорил, что останется с нею навсегда…

За два года до смерти Каплера в их с Юлией квартире раздался звонок. Юлия открыла. На пороге стояла Светлана Сталина, она только что вернулась из-за границы, надеясь жить на родине.

— Можно мне видеть Алексея Яковлевича?

— Конечно, конечно, проходите.

Юлия оставила их вдвоем. Два часа проговорили они. Юлия никогда не спрашивала Каплера — о чем…

Опубликовано 29 февраля 2008  http://1001.ru/books/kremlin_child/issue18/

 

Валентина Георгиевна, Ваш выход!