Домой   Фрагменты старой прессы  Открытки войны   Страницы истории разведки   Записки бывшего пионера      Люди, годы, судьбы...

Карикатура и плакат в Великой Отечественной войне     Ордена и медали России 

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17

Translate a Web Page      Форум       Помощь сайту   Гостевая книга

Список страниц



ЗАБЫТЫЙ ПОДВИГ

  
   
   
Организатор побега
из Собибора Александр Печерский
 
На Западе о Собиборе написаны книги и сняты кинофильмы. Но в России о нем мало кто слышал. Гораздо больше известно восстание в Варшавском гетто в 1943 году. Но гетто – не концлагерь, и там хотя бы некоторые участники бунта были вооружены. А бунты в лагерях смерти – Заксенхаузене, Треблинке, Освенциме – неизменно заканчивались провалом.
Лагерь Собибор был основан специально для истребления евреев в апреле 1942 года на территории Польши. Почти всех прибывавших сюда узников уничтожали в течение первых полутора-двух часов, и лишь небольшое число заключенных оставляли на время для подсобных работ. Лагерь был разделен на три сектора. В первый входили три мастерские (портняжная, сапожная и столярная), а также два барака для заключенных, которые обслуживали эсэсовцев и продолжали строительство лагеря. Во втором секторе принимали новых узников – отбирали одежду и прочее имущество и переводили в третий сектор, где были устроены газовые камеры, так называемые «бани». Всего за полтора года существования Собибора здесь было уничтожено около 250 тысяч евреев.
Казалось, бежать из лагеря невозможно. Охрана состояла из 120-150 человек. В полутора километрах размещалась резервная охрана – еще 120 человек. Через каждые пятьдесят метров стояли вышки с пулеметами, между рядами колючей проволоки дежурили вооруженные часовые. Весь лагерь был опоясан тремя рядами проволочного заграждения высотой три метра. За третьим рядом проволоки – заминированная полоса шириной пятнадцать метров. Дальше – ров, заполненный водой, и еще один ряд заграждения.
Восстание готовили всего две недели, надо было торопиться: ведь узников могли в любой момент отправить в газовые камеры и заменить другими. Один из участников восстания Томас Блатт так описывал настроение организаторов: «Мы знали свою судьбу… Мы знали, что находимся в лагере уничтожения и что наше будущее – смерть. Мы знали, что даже неожиданное окончание войны может спасти заключенных «обычных» концлагерей, но не нас. Только отчаянные действия могут прекратить наши страдания и, может быть, дадут нам шанс на спасение. И наша воля к сопротивлению росла и крепла. Мы не мечтали о свободе, мы хотели только уничтожить этот лагерь и предпочитали умереть лучше от пули, чем от газа. Мы не хотели облегчать немцам наше уничтожение».
План побега разработал советский лейтенант Александр Печерский, но в самом восстании участвовали евреи из многих стран Европы. Среди помощников Александра была и восемнадцатилетняя голландская еврейка Люка (Гертруда Поперт), погибшая впоследствии при невыясненных обстоятельствах. «Она была моим вдохновением», – говорил о ней Печерский.
Для прорыва Печерский выбрал участок, на котором можно было с наибольшей вероятностью преодолеть минную полосу. Он предложил, чтобы узники, бегущие на прорыв в первых рядах, бросали камни и доски на дорогу, подрывая мины. Он предусмотрел все детали побега: заранее были изготовлены ножи, которые раздали надежным людям, ножницы для разрезания проволочных заграждений. Кроме того, удалось вывести из строя двигатели автомашин, стоявших в гараже, и бронемашин у офицерского домика. Печерский организовал группы для нападения на склад с оружием, для обрыва электросети, линий связи…
Но главное, он придумал, как избавиться от эсэсовских офицеров. Их решено было пригласить в мастерские будто бы для примерки одежды и получения мебели. При этом каждому назначили свое время. Пунктуальные немцы являлись каждый в свой срок. Доведенные до отчаяния узники, которые прежде никогда не убивали, зарубали их топорами. За час они расправились с большинством находившихся в лагере эсэсовцев.

После этого колонна заключенных, построенных по сигналу якобы на вечернюю поверку, в считанные минуты вырвалась из лагеря в сторону леса. Всего бежало около 400 узников, из которых 80 погибли на минах и от пуль. 320 человек достигли леса. 170 из них были позже схвачены и казнены. Некоторых убили враждебно настроенные местные жители, но многие все же спаслись. Восемь евреев из числа бывших советских военнопленных Печерский привел в Белоруссию, где они влились в партизанские отряды.
После восстания лагерь был уничтожен по приказу Гиммлера. Здания разрушили, а землю перепахали и засеяли. Сейчас на этом месте создан Польский национальный мемориал.
После соединения партизанских отрядов с Красной армией всех партизан проверяли в Особом отделе и зачисляли в армию. Семь выживших собиборовцев дошли до самой Германии. А один, Семен Розенфельд, – до Берлина, где оставил на стене рейхстага надпись «Барановичи–Собибор–Берлин».
Печерский был арестован и направлен в штурмовой стрелковый батальон – разновидность штрафбата, который формировался в Подмосковье. Командиром его был майор Андреев. Потрясенный рассказом Печерского о Собиборе, он помог штрафнику поехать в Москву, в Комиссию по расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их пособников. Андреев рисковал жизнью: он не имел права выпускать Печерского за территорию штрафбата. В комиссии Печерского выслушали писатели Павел Антокольский и Вениамин Каверин, которые на основе его рассказа опубликовали очерк «Восстание в Собиборе» в журнале «Знамя» (1945, №4). Потом очерк вошел во всемирно известный сборник «Черная книга» – одно из первых собраний свидетельств о Холокосте, подготовленное Ильей Эренбургом и Василием Гроссманом. Сборник был запрещен к изданию в СССР в 1947 году и до сих пор не издан в России.
В штрафбате Печерский был тяжело ранен, но выжил. После войны он жил в Ростове, работал администратором в Театре музыкальной комедии, но после 1948 года, когда началась борьба с «безродными космополитами», пять лет не мог устроиться на работу. Он жил на иждивении жены Ольги, с которой познакомился в подмосковном госпитале. После смерти Сталина Печерский смог устроиться на машиностроительный завод.
Человек он был удивительный, о своей жизни и подвиге вспоминал как-то очень просто и даже буднично: «Я родился в Кременчуге в 1909 году, но детство провел в Ростове. Музыка и театр были в мире самыми важными для меня вещами. Я руководил кружком драматического искусства для любителей, работал в администрации [Дома культуры]. В 1941 году, когда началась война, я был мобилизован в звании младшего лейтенанта. Немного позже, в начале боевых действий, получил звание лейтенанта. В октябре 1941 года попал в плен. Там заболел тифом, но приложил все усилия, чтобы выглядеть здоровым, и меня не убили. В мае 1942 года я с четырьмя другими заключенными пытался бежать. Но нас поймали и отослали в штрафной лагерь в Борисове, а оттуда – в Минск. В Минске во время медицинского осмотра было выявлено, что я еврей. Я был отправлен вместе с другими военнопленными-евреями в подвал, который называли «еврейский погреб». Мы пробыли там в полной темноте десять дней. Потом, в сентябре 1942 года, нас перевели в трудовой лагерь СС в Минске. Там я оставался до отправки в Собибор».
В 1980 году уже упоминавшийся мной Томас Блат приехал к Печерскому в Ростов. Он спросил у товарища:
– Ты возглавлял самое успешное восстание нацистских узников во время Второй мировой войны. Тебе обязаны жизнью много людей. Получил ли твой подвиг признание?
Печерский ответил саркастически:
– Да, после войны я получил награду. Я был арестован, меня считали предателем, потому что я попал в плен к немцам. Считали так, даже несмотря на то, что немцы взяли меня раненым. После того как обо мне стали спрашивать люди из-за границы, меня наконец выпустили…
Умер Печерский в 1990 году. Его именем названа улица в израильском городе Цфат. В Ростове память о нем не увековечена.

источник-  Виктор ЖУК  http://sovsekretno.ru/magazines/article/2043


Собибор не отпускает ни своих узников, ни палачей

Александр Печерский, возглавивший единственное успешное восстание узников нацистских концлагерей

Восстание узников лагеря смерти Собибор историки называют единственным успешным восстанием за всю историю Второй мировой войны. Александр Печерский, возглавивший восстание узников, умер в Ростове-на-Дону в коммунальной квартире. Не получив ни ордена, ни даже медали.
Александр Печерский, возглавивший единственное успешное восстание узников нацистских концлагерей, умер в Ростове-на-Дону в коммунальной квартире. Не получив ни ордена, ни даже медали.
"Мужчины - направо. Женщины и дети - налево". 15-летний невысокий и худой Тойви Блатт, который все еще держит за руку маму, должен за несколько секунд решить, кем ему выгоднее представиться, чтобы выжить: мужчиной или ребенком.

Апрель 1943 года. Блатта с семьей и несколькими сотнями евреев из гетто польского городка Избицы привезли в Собибор - один из немецких лагерей уничтожения недалеко от польской границы с Белоруссией. Тойви принимает решение и идет направо.

"Я поцеловал маму. Мне хотелось ей сказать что-то важное, я чувствовал, что мы больше не увидимся. Но почему-то у меня вырвалось: "Ну вот, а ты не дала мне вчера допить молоко. Хотела на сегодня оставить". И тогда она ответила: "Неужели ты об ЭТОМ думаешь в такой момент?" Больше я не видел ни ее, ни папу, ни брата. Вскоре я узнал, что их всех удушили газом и сожгли".

83-летний Томас (Тойви) Блатт замолкает на несколько секунд. В зале Европейского университета Кракова, где он выступает перед преподавателями и студентами, тишина - только изредка щелкает фотоаппарат или раздается чей-то глухой кашель. В десятый, а может быть, в сотый раз Блатт описывает сцену прощания с родными, диалог с мамой, который все эти годы ему мучительно хотелось переиграть. Но рассказ о Собиборе - смысл его жизни. Дань памяти 250 тысячам евреев, превращенных в пепел. И еще - дань памяти человека, которого он часто называет "мой герой".

- Я жив и сегодня выступаю перед вами только благодаря одному человеку - Саше Ароновичу Печерскому, - говорит Блатт. - Это советский офицер, руководитель нашего восстания.

Восстание узников лагеря смерти Собибор историки называют единственным успешным восстанием за всю историю Второй мировой войны. В течение одного дня 14 октября 1943 года группа заключенных убила большинство нацистов и нескольких украинских охранников, что позволило всем узникам вырваться на свободу. Многие были убиты при побеге, другие позже погибли в боях с фашистами или от рук польских националистов. 130 человек отказались бежать и были казнены на следующий день. Около пятидесяти дожили до конца войны, пятеро живы по сей день.

* * *

34-летний лейтенант Красной армии Александр Печерский вместе с другими советскими военнопленными-евреями прибыл эшелоном в Собибор из минского трудового лагеря СС на улице Широкой в сентябре 1943-го. Из 2000 человек нацисты отобрали 80 для работы, остальных удушили газом в тот же день.

Вскоре советский офицер вступил в конфликт с одним из главных лагерных начальников.

"Мы кололи пни, - этот рассказ Печерского записан на любительскую видеокамеру в 1984 году.  - Впереди меня стоял голландец - молодой человек в очках… Этот голландец не то что расколоть, он даже колун не мог поднимать, и вот Френцель (оберштурмфюрер СС Карл Френцель, третий в иерархии командования лагерем) это заметил. Подходит, становится сзади голландца, голландец поднимает колун, Френцель - плеть. Он любил бить людей так, чтобы был какой-то ритм. Я засмотрелся этой сценой, Френцель  заметил и говорит: "Сome, come".

… Я подошел, он выбирает большой пень, ставит его, показывает на часы и говорит: "Пять минут. Расколешь - пачку сигарет, не расколешь - 25 плетей". И когда я расколол этот пень, он протягивает мне сигареты с улыбкой, показывает на часы и говорит:  "4, 5 минуты". Я ему говорю: "Спасибо, я не курю". Он… уходит и возвращается с половиной буханки хлеба и пачкой маргарина. Я знал, откуда он взял этот хлеб. - Здесь голос Печерского начинает дрожать от подступающих слез. - Он его взял во втором лагере (место, где прибывшие эшелонами люди оставляли все свои вещи и одежду, чтобы затем проследовать в третий лагерь - в газовые камеры. - М.Э.) И мне показалось, что капает кровь с его пальцев, потому что хлеб привезли люди, которых всех уничтожили. И мне стало страшно, когда я увидел эти капли крови. Я сказал: "Спасибо, то, что я здесь получаю, для меня вполне достаточно". У него рука дрогнула".

Этот эпизод, мгновенно разнесшийся по лагерю, лишь утвердил подпольную группу в выборе лидера восстания. К тому же Печерский был старше большинства советских военнопленных, офицер и член партии.

План был очень простой и очень дерзкий: эсэсовцев одного за другим приглашали на примерку в мастерские, где их ждала засада. Оружие нацистов переходило к восставшим, труп убитого прятали, кровь засыпали песком и ждали следующего гостя.

"Я знал только Печерского. Все, кто участвовал в восстании, знали только его. Я не знал, кто еще участвует", - вспоминает 89-летний Аркадий Вайспапир, живущий в Киеве. Один из ближайших соратников Печерского, Аркадий Моисеевич, хорошо помнит тот день: тогда Саша дал ему задание убить двух фашистов в портняжной мастерской.

"Портные им примеряли костюмы, а мы подходили сзади с топором, - вспоминает Вайспапир. - Конечно, это страшное дело. Я потом вышел - пришел к Печерскому. "Вот пистолеты". Один ему отдал, один себе оставил. Он говорит: "Ты знаешь, Аркадий, Френцель еще жив". Я ему говорю: "Ты посмотри на меня. Я могу в таком состоянии что-то еще делать?!" Меня трясло. Это очень тяжело… Как бы я Френцеля ни ненавидел, но убить из пистолета - это одно, а убить топором - совсем другое…"

Немецкая пунктуальность помогла повстанцам: фашисты приходили в точно назначенное время. В течение часа 11 человек были убиты, однако затем не все пошло по плану: Френцель, видимо, что-то заподозрил и на примерку не явился, склад с оружием взять не удалось. Печерский призвал всех собравшихся на поверку узников бежать.

В зале Краковского университета гаснет свет, Блатт включает DVD и демонстрирует отрывок из художественного фильма "Побег из Собибора".

Рутгер Хайэр в роли Печерского с пистолетом в руках обращается к толпе узников:

"И пусть те, кто останется в живых, расскажут миру, что тут было".

Толпа бежит к колючей проволоке под огнем пулеметов, разрезает ее ножами и топорами, девушка зацепляется платьем за проволоку и судорожно пытается освободиться… Люди несутся к лесу, многие взрываются на минах…

- В фильме в принципе все правильно показано, но не совсем, - говорит потом Блатт. - Например, девушка, которая пытается отцепить платье… да не было такого! Там готовы были кожу содрать с себя, лишь бы вырваться…

В лесу выжившие разделились на группы. Та, которую возглавил Саша, пошла в леса Белоруссии и встретилась с партизанами. Впереди у них были еще полтора года войны, у Печерского часть из них - как это часто бывало с бывшими в плену - в штурмовом батальоне ("мягкая" разновидность штрафбата).

- Ты бы хотел еще раз побывать в Собиборе? - спрашивал Печерского писатель Ричард Рашке, когда в процессе работы над книгой "Побег из Собибора" он приезжал в Советский Союз. Печерский, закончивший войну без единого ордена, тяжелораненый, но "искупивший вину перед Родиной кровью", долго время не мог найти работы из-за своего "пятого пункта", и только после смерти Сталина устроился на машиностроительный завод.

- Я бы поехал туда завтра, - отвечал Саша.

Но ему так и не суждено было побывать на месте своего подвига до самой смерти в 1990 году. Советское правительство отказывалось выпускать Печерского ни в Собибор на мемориальные церемонии в годовщины восстания, ни на суды над оставшимися в живых нацистами.

"На этот суд пригласили отца и Печерского в Германию, - рассказывает сын Аркадия Вайспапира Михаил. - Помнишь, приезжали юристы из Германии? - Его отец кивает. - Они еще отца спрашивали: "А почему вы не хотите поехать в Германию?" Отец им хорошо ответил: "Я не уверен, что вы сможете обеспечить мою безопасность". И все все поняли".

Блатт на этом суде был одним из главных свидетелей обвинения, именно тогда он лично встретился с главным обвиняемым - Карлом Френцелем.

"Я знал, что он находится в отеле, - вспоминает Блатт, - и попросил своего немецкого друга сходить к нему и добыть у него информацию, нужную для моей книги. Вскоре друг позвонил мне и сказал: "Он хочет говорить лично с тобой".

Они встретились - палач и жертва - через 40 лет после восстания. Впервые в истории узник лагеря смерти брал интервью у коменданта.

- Что вы чувствовали, когда разговаривали с Френцелем?

- Ничего. - Блатт слегка улыбается. - Если бы я что-то чувствовал, я бы не смог с ним говорить. Я понимал, что я должен общаться с ним для истории, и мне было все равно, что люди будут говорить обо мне. Точно так же и в Собиборе, когда я потерял всю мою семью, я ничего не чувствовал. Что-то предохраняло меня от всяких чувств.

В самом конце восьмидесятых границы открылись, но Печерский был уже слишком слаб, чтобы выезжать. Он умер в возрасте 80 лет в Ростове-на-Дону в той коммунальной квартире, где прожил все послевоенные годы жизни.

- Я был на его похоронах, - вспоминает Аркадий Вайспапир. - Там была семья, были люди ростовские. Его уважали в Ростове.

- Его похоронили с военными почестями?

Вопрос заставляет Аркадия Моисеевича горько улыбнуться.

- Нет. Конечно, нет.

В последние годы своей жизни Печерский все же увидел художественный фильм "Побег из Собибора", снятый по книжке Ричарда Рашке.

"Я помню, как нам переслали этот фильм, и мы пригласили домой синхронного переводчика. Он сидел рядом с дедом и переводил, - говорит Антон. - Деду фильм очень понравился".

За последние 5-6 лет благодаря усилиям российского научно-просветительского центра "Холокост" интерес к Печерскому и восстанию в Собиборе получил новый импульс.

В 2008-2010 годах вышли два издания книги "Собибор. (Восстание в лагере смерти)" под редакцией С. Виленского, Г. Горбовицкого, и Л. Терушкина и первый перевод на русский книги Ричарда Рашке "Побег из Собибора". В 2010 году режиссеры Александр Марутян и Владимир Двинский сняли документальный фильм "Арифметика свободы", который, впрочем, до федеральных телеканалов не дошел.

"Печерский и его товарищи - это забытые герои, чей подвиг только сейчас по-настоящему оценивается историками, - говорит заведующий архивом центра "Холокост" Леонид Терушкин. - Историю Холокоста и непарадную часть истории войны очень трудно заставить изучать. Возможно, мы упустили 2-3 поколения, которые этим интересоваться уже не будут. Для тех, кому сегодня от 15, мы стараемся ликвидировать белые пятна".

Томас Блатт мрачнеет, когда с ним заговаривают о судьбе Печерского после войны.

- Я спросил его (во время визита в Ростов), есть ли у него какая-то медаль от правительства. Он ответил: "Ничего". - "Почему?" Он открыл дверь, посмотрел, нет ли кого в коридоре, и сказал: "Но ведь я же еврей".

Блатт устал, и мы прощаемся. На следующий день ему предстоит долгий путь через Польшу к границе с Белоруссией, туда, где между сосен в земле лежат кости 250 000 замученных людей. Он возвращается в это место каждый год, чтобы вновь рассказывать польским школьникам и иностранным туристам историю о нечеловеческой жестокости нацистов, о трагедии безвинно замученных евреев, о безумной храбрости восставших. И, конечно, о Саше.

Автор: Мария Эйсмонт, Краков  http://mnenia.zahav.ru/ArticlePage.aspx?articleID=14306&inter=1

 

 

 


Арифметика свободы

 

Год выпуска: 2010 Страна: Россия  документальный фильм
Продолжительность: 00:52:37 Режиссер: Александр Марутян
Фильм посвящён ростовчанину Александру Печерскому, который организовал единственное за Вторую мировую войну успешное восстание обреченных на смерть безоружных узников в концлагере «Собибор» (Польша).
Александр Печерский, офицер Красной армии, попал в плен и был переправлен в «Собибор», печально известный «лагерь смерти». Вместе с другими заключенными, среди которых были выходцы разных стран, он поднял восстание и бежал из лагеря. Сразу после бегства заключенных лагерь был закрыт и стерт с лица земли. После побега Александр Печерский вступил в партизанский отряд, позже воевал в штрафном стрелковом батальоне, пережил тяжелое ранение.
В фильме А. Марутяна использована видеозапись 1980 года: Александр Печерский, красивый, статный, исполненный внутреннего благородства пожилой мужчина, рассказывает о восстании. Также в фильме снимались другие узники концлагеря «Собибор»: Томас Блатт, Хаим Энгель, Семен Розенфельд, Алексей Вайцен, Эстер Рааб, Регина Зелински, Юлиус Шелвис, Аркадий Вайспапир.

 

Побег из Собибора. (русский перевод)

 


В прифронтовой полосе

- Как мобилизацию-то объявили, повезла я Николая на телеге в Ошту, на призывной пункт, - много раз вспоминала моя мать, Мария Афанасьевна, после войны, так что я запомнил ее рассказ дословно. - Дожжина-то хлещет! Будто в самовар воду налили, а кран завернуть забыли. Привезла я. Обнял он меня, вертайся, говорит, Маруся, домой, ребятишки там одни - как бы до беды не дошло... Поехала я обратно. Дождь все хлещет и хлещет. А я будто чуяла, что Николай с войны не вернется, лежу на телеге, ни рукой, ни ногой пошевелить не могу, конь сам правит. Двадцать пять километров! Кое-как добрались до Коштуг. Распрягла коня, отвела в конюшню. Захожу в избу, а на столе семилинейная лампа - тогда еще с керосином недостатка не знали - горит. Ребятишки мои, все пятеро, вокруг стола голодные сидят, меня ждут. Глянула я на них, упала на лавку и заревела: головушка ты моя бедовая, что я заведу теперечи делать с такой оравой?..

Стали мы жить. Тяжело-то как было. Иной раз хоть руки на себя наложи, или голову в петлю... А все хорошо было: вернешься с работы, а вы ждете вокруг стола маму свою, желанные вы мои, родимые. Накормлю вас чем есть, поговорим - как-то легче сделается. И все поровну делили: и горе, и радость. А когда вместе, и горе - не горе...

Мама доставила отца на призывной пункт в июле. А в октябре немцы оккупировали райцентр Ошту, что в Южном Заонежье, в паре десятков километров от Вытегры. Здесь начиналась важнейшая стратегическая водная магистраль русского Севера - Мариинская система каналов, рек и озер, построенная еще Петром Великим.

Но перед тем, как этому произойти, разразилось событие, на многие годы поразившее воображение моих односельчан...

Белки

Однажды из окрестных лесов нахлынули полчища зверья: лисицы, зайцы, белки... Охваченное каким-то непостижимым для людей ужасом, зверье стремительно и сосредоточенно перемещалось через село на восток, явно унося ноги от чего-то страшного, смертельно опасного. Обычно робкое, на сей раз оно проявляло полнейшее пренебрежение к людям, домашнему скоту и собакам. При виде столь целеустремленного передвижения неисчислимой массы мелкого зверья, село растерялось. Люди укрылись в избах, скот - в хлевах, собаки, встретившие поначалу непрошенных гостей свирепым лаем, попрятались в конуры.

Особенно много было белок. Рыжей лавиной они накрывали избы, рябины и березы, росшие под каждым окном, изгороди, огороды и поля. Они срывались с мостов через Мегру и Коштреку в воду, тонули, но ничто не могло остановить их движение.

Позже была установлена причина массовой миграции белок: они уходили от настигающего их огненного вала, от вражеского нашествия. Тут были, наверное, белки из Латвии и Эстонии, со Псковщины и Новгородчины, из лесов Карельского перешейка и императорских парков Петербурга: Ораниембаума, Петергофа, Гатчины, Царского Села...

Паническое бегство зверушек прекратилось часа через полтора. А через несколько дней после этого село оцепенело от страшного известия - немцы в Оште, всего лишь в двадцати пяти километрах от нас...

В жизни прифронтовой полосы есть особенность, сближающая ее с жизнью в осажденном городе. Это - ожидание. Неусыпное, изматывающее плоть и дух ожидание: не вступит ли завтра противник в твое село, не вломится ли в твой дом? Ожидание бомбежек, нападения диверсионных групп - было же такое: жите-лей лесной деревеньки Шомозеро вырезали от мала до велика за одну ночь...

Спасительный совет

-У нас председатель сельсовета какой-то паникер был, - вспоминает мама, - решайте, говорит, бабы, коров и овец, а то немец в Оште - придет, всю скотину отберет. Не знаю, что и делать. Пошла к начальнику леспромхоза Патоличеву Алексею Николаевичу. Он мне говорит: "Ежели хочешь меня послушать, не решай корову. Решите ее, одну зиму в досыти проживете, а что потом делать? А не решите, и с молоком круглый год будете, и корова вам теленочка принесет". Вот какой хороший совет мужик дал, век его не забуду. Не корова, как бы мне спасти ребятишек - все бы с голоду померли.

Не спешите, прочитав эти строчки, осуждать паникера-председателя и восхвалять начальника леспромхоза, хотя он, безусловно, того заслуживает. Был ведь приказ Верховного, обязывающий местные власти обеспечить уничтожение всего скота, который невозможно увести, чтобы он не достался оккупантам. Так что, с точки зрения власти, председатель коштугского сельсовета действовал вполне правильно. С человеческой же точки зрения прав был, безусловно, начальник леспромхоза. Судьба обоих, кстати, сложилась одинаково: оба добровольцами ушли на фронт и погибли...

Зимний гром

Не могу объяснить, почему девятьсот дней жизни в прифронтовой полосе ассоциируются в моем сознании исключительно с зимой - лютой, снежной, беспощадной. Может, потому, что от постоянного голода я и мерз постоянно?..

Как-то в разгар декабрьской темной ночи мы были разбужены необычным для зимы явлением - сильным, звучным, но все же и отдаленным раскатом грома. Через несколько минут раскат повторился слабее. Затем последовал третий - опять посильнее. А за ним - четвертый, и началось. Раскаты, то слабее, то сильнее, следовали один за другим. Можно было подумать, что в декабрьскую стужу неожиданно разразилась гроза.

Мы владели двухэтажным домом с утепленным чердаком - отец мой, Николай Алексеевич, слыл на селе хозяином основательным. Из окна чердака увидели, что вся западная часть ночного неба озаряется вспышками, следующими чуть позже за громовым раскатами...

Утром упоминавшийся уже председатель сельсовета разъяснил встревоженному населению, что ночью произошла артиллерийская дуэль между нашими и супостатами - так он обозвал немцев...

Эвакуированные

Вскоре народ успокоился - стало известно, что фронт остановился. Дальше, по крайней мере, до окончания зимы, не пойдет. А там, глядишь, еще и попрут немца - наши ведь тоже не станут сидеть сложа руки, к теплу что-нибудь предпримут.

Население села резко увеличилось за счет эвакуированных - в основном жителей Питера и Петрозаводска. Последний оккупирован был финнами. Открылась пошивочная мастерская, в которой шилось солдатское обмундирование, заработали мастерские по ремонту техники, лесопилка... Все эти производства обслуживались эвакуированными, в основном, женщинами - дамочками, как их полууважительно- полунасмешливо называли коштужанки. Дамочки поражали их своими модными меховыми шапочками разнообразных фасонов, муфточками, шубками, пальто и - больше всего! - ботинками и даже туфельками. Это в осенние-то грязи и зимние снега!.. Вскоре, однако, дамочки переобулись в кирзовые сапоги или в валенки, нашили и навязали себе рукавиц и варежек, приобрели теплые шерстяные платки, и в основном, уравнялись с местными женщинами. Причина для конфликтов устранилась сама собой. Жили в тесноте, но дружно. Вскоре выяснилось, что дамочки, если не обращать внимания на их городские замашки, такие же простые, душевные и трудолюбивые люди, как и местные крестьянки. Дружба завя-зывалась на годы. Не припомню, чтобы кто-нибудь из жителей Коштуг дурно вспоминал о своих постояльцах. Лет десять назад в Питере, в огромной очереди за колбасой по талонам, мне довелось разговориться со старушкой. Слово за слово, и обнаружилось, что старушка три года до снятия блокады провела не где-нибудь, а именно в Коштугах, в прифронтовой полосе. Как восторженно отозвалась она о моих земляках!.. Еле отбоярился я от ее приглашения на чай с колбасой.

Слезы монголки

- Всю войну я две работы справляла - дояркой в колхозе и уборщицей в конторе леспромхоза, - вспоминала мама. - Как устроилась в контору-то, всю ее каждый день со щелоком выскоблю... Вызвал меня однажды Патоличев и спрашивает, долго ли я намерена у него работать. "А пока не прогоните!" - "Ну тогда не ломите так, как ломите, а то вас не надолго хватит, о ребятишках своих не забывайте..." В войну нам аванец раз в неделю выдавали - по три кило ржаной, а то и ячменной муки. Бывало, городишь изгородь, таскаешь на себе еловые комли - откуда токо сила бралась? Выпьешь бутылку разбавленного молока - и весь обед. Да еще ребятишкам надо оставить - они от лесовика гостинца ждут. А лошадям нашим бедным скоко доставалось?!

Всем этим Рыжухам, Копчикам и Орликам действительно доставалось: на них пахали, боронили, вывозили собранный урожай, дрова... - всего не перечтешь. При острой необходимости их реквизировали на нужды близкого фронта. И редко когда возвращали.

В середине 1942 года в колхоз пригнали конное пополнение - несколько низкорослых, гривастых и хвостатых, раскосых, кареглазых лошадок. Городской житель, бывший в зоопарке, непременно сравнил бы их с пони.

Коштужане, отдавая должное красоте лошадок - одну из них, серенькую, ласковую, тут же нарекли Мышкой - и дивясь их миниатюрности, ломали головы, для чего их пригнали в колхоз. Они же не то чтобы груженую, пустую телегу не сдвинут с места. И откуда их пригнали?..

Лошадок, оказалось, пригнали из далекой Монголии. И выяснилось, что по трудолюбию они нисколько не уступают местным лошадям, а по выносливости и неприхотливости даже превосходят их. Переночевать в зимнем лесу для монголок было не проблемой.

Об одном эпизоде, случившемся у нее именно с Мышкой, самой терпеливой, самой доброжелательной и неприхотливой из всех монгольских лошадок, мама до конца своей жизни не могла вспоминать без горьких покаянных слез. Как-то поздно вечером мама отправилась в лес по дрова. В сани была впряжена Мышка. Желая побольше прихватить дров, мама перегрузила сани. Снег был глубокий, и лошадка не смогла сдвинуть воз, как мама ни понукала и ни уговаривала ее. И тогда мама схватила тяжелый кол...

- Не ведаю, что со мной сделалось, убью диверсантку, думаю. И убила бы, не появись из-за облаков луна. Гляжу, а из глаз Мышки слезы ручьем хлещут. Опомнилась: что же я чуть не натворила-то? На чужой сторонушке, бедная, ни за что бы головушку сложила... Упала я ей в шею, прощения попросила, плачем вместе. Про все свои беды я тогда Мышке вышептала. Наплакались. Убавила я дров, и мы вернулись домой.

Отрубяники, дуранда и драники из гнилой картошки

Каждое утро, какая бы ни стояла погода, я отправлялся к бабушке Марии, матери отца. Бабушка Мария жила в семье младшего сына, дяди Сереги, тоже многодетной. Но когда бы я ни появился, у нее всегда находилось для меня какое-нибудь немудреное угощение. Чаще всего это был кусок отрубяника - лепешки, приготовленной из муки, ржаной или ячменной, и из отрубей - шелухи, оставшейся после размола овса. От бабушкиных отрубяников нас, ее внучат и внучек, постоянно терзал кровавый понос, но отказаться от них было выше наших сил.

Вторым нашим лакомством стала дуранда - корм для военных лошадей. Она представляла собой бледно-зеленые твердые пластины, напиленные из отвер-девшей массы, в основном состоявшей из измельченного сена и различных полезных ингредиентов. Ездовые обычно использовали листы дуранды как облучок. Лошади с удовольствием грызли их. Вскоре к лошадиному деликатесу пристрастились и мы, ребятишки. А поскольку зубы и челюсти у нас были много слабее лошадиных, то перед тем, как откусить кусочек, мы долго лизали и обсасывали дуранду.

Сбор картофеля в военные годы производился с особенной тщательностью. Ни одной, казалось, картофелинке не укрыться от зорких глаз. Ан нет! Осенние дожди или весенние воды вымывали на поверхность не так уж и мало незамеченных при уборке картофелин. Редко попадались здоровые, чаще - полугнилые, а то и совсем гнилые. Но все шло в дело. Картошка перетиралась на терке, из полученной серой массы жарили драники. В сравнении с отрубяниками и дурандой, омерзительные на вид (да и на вкус тоже) крохотные лепешки казались непревзойденным кушаньем.

Стога горят

В марте 1942 года за одну ночь сгорело несколько стогов сена и скирд не вывезенных на гумно снопов ржи. Утратить в конце зимы такое количество фуража и продовольствия и в мирное-то время - ЧП. Следствие установило, что от сгоревших стогов и скирд ведут в лес лыжные следы. Слухи про летучие отряды финских лыжников-диверсантов подтвердились. У колхозниц появилась еще одна трудовая повинность - охранять по ночам колхозное достояние. Покажется неправдоподобным, но, истинная правда, бабам таки удалось изловить одного диверсанта.

Чтобы обогреться, сварганить какую-нибудь похлебку и обезопасить себя от волков, голодными стаями рыскавших вокруг селений, женщины разводили костры. Однажды на огонек вышел изможденный мужчина в форме красноармейца, сказал, что отбился от своей части. Сердобольные бабы тут же завели кулеш из горсти пшена и кусочка сала. Первое, что насторожило их в поведении лесного гостя, было то, что он как бы невзначай пытался установить, какое поблизости село. Заблудившись, наверное, он желал определиться на местности. Проинструктированные особистами, бабы, разумеется, назвали не то село, в котором жили. Второе - манера красноармейца зачерпывать ложкой варево. Он черпал не к себе, как принято у русских, а от себя.

Первой на активные действия отважилась самая смекалистая и решительная из женщин, Дуся Савкина. Пользуясь тем, что гость перед едой, демонстрируя знание русских обычаев, снял шапку, она, незаметно переметнувшись ему за спину, оглушила его цепом ("На всякий случай", - объяснила она потом). Незнакомца связали, в село послали за помощью... По представлению тех же особистов председатель колхоза Анфиса Батракова отметила отважных трудоднем, а особенно отличившуюся Дусю Савкину... аж двумя!..

Немолчание ягнят

В декабре 1943 года на моих односельчан нагрянула напасть. Явилась комиссия по сбору продовольственных недоимок. Все, что люди вырабатывали на колхоз, государство забирало. Этого мало! Подворья облагались таким драконовским налогом, что самим крестьянам не оставалось почти ничего. В детстве не припомню случая, чтобы мы пили цельное молоко, только разбавленное - настолько, что сквозь него, как шутили, можно увидеть Питер. О сливках, сметане и масле мы, деревенские ребятишки, ведали, так сказать, исключительно визуально.

Комиссию возглавлял Яков Поземский, во всем - и внешним видом и повадками - подражавший Якову Свердлову, каким того изображали в кино: решительным, бесстрашным, зычноголосым. Говорили, что во времена Гражданской войны и даже после нее он мог убить человека только за то, что ему не понравилась его внешность. Вот такому-то злодею поручили выколачивать недоимки. Ценной мебели в крестьянских избах не водилось - все делалось своими руками. Что же описывать? Самовары и домашний скот. А у нас была еще и швейная машинка "Зингер", подаренная отцом матери перед войной. Корову удалось спрятать в колхозном стаде - председатель Анфиса Батракова шла на подобный риск.

Яков Поземский положил глаз на самовар и машинку "Зингер". Но тут мама проявила недюжинную твердость характера: выставив перед собой нас, пятерых детей, она заявила, что если самовар и машинку забирают, то пусть заберут и нас. Если же не заберут, она запрется с нами в избе и подожжет ее. Было в голосе мамы что-то такое, что смутило подручных Якова. Не обратив внимания на его грозный окрик: "Куда?" - они выскочили из избы. А у меня и сейчас, когда вспоминаю тот день, холодок проходит по коже. Коштужане были староверами, помнили еще массовые самосожжения времен церковного раскола. Слово свое мама вполне могла сдержать...

Быть может, впервые всесильный Яков Поземский отступил - самовар и машинка "Зингер" - она и сейчас в полной исправности - не описали...

Беда не приходит одна. Вторая не замедлила явиться. И от нее не смогла оборониться даже мама...

Похоронки

Два раза в неделю из соседнего села Мегры почтальон доставлял в Коштуги почту. В эти дни село замирало в тревожном ожидании. Люди прислушивались, не вырвется ли из какой избы вопль, полный отчаяния и безысходности. Это означало только одно - почтальон принес в избу скорбное извещение о том, что хозяин "пал смертью храбрых за свободу и независимость Социалистической Родины в боях с немецко-фашистскими захватчиками". В избу, отмеченную бедой, набивалось полно народа, как местного, так и эвакуированного. Беда, повторяю, была общей. Люди с сочувствием смотрели на новоиспеченную вдову и осиротевших ребятишек.

Нашу избу эта беда обходила стороной до января 1944 года. В начале этого месяца и в начале этого года зимний ночной гром и всплески на темном горизонте были особенно звучными и яркими и длились намного дольше обычного.

Пришло известие: Волховский и Карельский фронты перешли в успешное наступление. Вместо прифронтовой зоны наше село оказалось в достаточно глубоком тылу. Вскоре пришла еще одна новость, особенно обрадовавшая питерцев: блокада с их города снята!

Одновременно в наш дом почтальон доставил страшный треугольничек - похоронку на отца, погибшего во время упомянутого наступления. Он подорвался на мине. К миллионам вдов прибавилась еще одна, сирот - еще пятеро.

За рекой Мегрой напротив нашей избы был детдом, населенный, в основном, ребятишками из Питера. Сытно или не очень, хорошо или плохо, их кормили три раза в день, одевали и обували. Но когда маме предложили отдать двоих из нас, она твердо сказала: "Семью разобщать не позволю!"

Купание молодых вдов

Первое послевоенное лето. Июль. Зной. Разгар сенокоса. Словно шальные пули, свистят оводы и слепни. Бабы, завершив выкос лугов вдоль Коштреки, решили искупаться. Речка извилистая и мелкая, но есть отрезок прямой и достаточно глубокий. Покатые берега располосованы благоухающими валками свежескошенного разнотравья. Вода призывно бликует. Бабы купаются обнаженными. В контрасте с темными от загара лицами и руками их тела выглядят молочно-белыми. Худощавые гибкие тела, поразительно молодые, прямо-таки иконописно миловидные лица. Возня, визг, звонкий смех. Это и неудивительно: редко какой из купальщиц, казавшихся мне тогда пожилыми, сорок лет. Большинству нет и тридцати, остальным едва за тридцать. Маме моей, например, всего тридцать три...

Чуть ниже по течению плещутся четверо или пятеро мужчин - все калеки: который однорукий, который без ноги, который с обожженным до неузнаваемости лицом... Это все, что война вернула селу из ушедших на нее двухсот восьмидесяти семи...

Проходит время, а картина купания молодых вдов проявляется в моей памяти все ярче, выпуклей и трагичней, все пронзительней звучит чей-то растерянно-недоуменный возглас: "Бабы, от кого же мы рожать-то станем?" Все годы, посвященные мною документальному кино, я мечтал снять художественный фильм о своем военном детстве в прифронтовой полосе. Не позволили... Если бы удалось, непременно завершил бы тем же, чем заканчиваю теперь эти скромные заметки...

Василий ЕРМАКОВ
«Секретные материалы 20 века» № 10(137)
  http://www.xfile.ru/best/xf_10_137/index_2.htm

Я поехала за репортажем про английские барахолки, карбуты (car boot - в дословном переводе - багажник автомобиля). Это и есть продажа из багажника вещей, которые стали в доме не нужны: старая посуда, игрушки, одежда, из которой выросли дети, бабущкины заколки для шляп, открытки, старые фильмы и книжки, валяющиеся на чердаке непарные стулья, настольные лампы... Люди съезжаются в выходной день на специально выделенные под это поля, чтобы буквально за копейки от всего этого избавиться.
Взгляд мой зацепился сначала за коллекцию советских значков: "Да здравствует ХХV съезд КПСС", "Решения ХХШ съезда КПСС выполним", "Решения ХХVI съезда - в жизнь"... Рядом - несколько советских медалей, в том числе военных. А дальше - похоронка:


24 мая 1943 года. Ваш муж, сержант Евстафьев Михаил Николаевич, уроженец г.Ленинграда 1913 года рождения, в бою за Социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество, был убит 29 марта 1943 года, похоронен на ... кладбище, д.Степановка Ленинградской области у Моск.ж.дор. ...
Командир части Сафронов
Начальник части Вельберг

Похоронка на советского воина стоила на английской барахолке всего 15 фунтов (около 30 долларов). Оригинал, как сказано в пояснении - да я и сама видела, что это - оригинал.
Приветливый англичанин лет 30 с небольшим, продававший документ, не поленился достать мне его из-под стекла, чтобы можно было получше рассмотреть и поинтересовался, правильно ли он перевел текст: "Русские документы трудно переводить".
Ничего не мог или не захотел сказать о том, кто продал ему похоронку: "Время прошло, война далеко, и дети больше об этом не беспокоются. Им стало не жалко этих документов". Я спросила, кто же такие вещи покупает.
"Коллекционеры,- закатил глаза продавец.- Сейчас чего только не собирают. Немецкие, например, аналоги - карточки с извещением о том, где был убит и похоронен солдат - улетают просто со свистом. Русские документы того времени спрашивают не часто, но скоро праздник победы - я подумал, что кто-то захочет купить на память..."
Он показал на лежавшее по-соседству аналогичное извещение, только адресованное не жене, а начальнику части, где служил советский солдат: "Видите эти прошивки в углу листа? Это были целые книжки, которые заполняли и потом рассылали. То есть в принципе их тоже должно быть страшно много, и их тоже собирают".
Их, конечно, было страшно много. Мы и сами до сих пор точно не знаем, сколько наших полегло в этой страшной войне, годовщину Победы в которой мы будем праздновать через несколько дней, и сколько этих страшных, типографским способом отпечатанных листков, разлетелось по нашей стране, смертельно раня в сердце их получателей. Выражение, что Победа оплачена их кровью и их жизнями - в том числе жизнью вот этого вот сержанта Михаила Николаевича Евстафьева, погибшего за два года до конца войны под Ленинградом в возрасте 30 лет - стало штампом.
Оно до такой степени стало штампом, что настал день, когда извещение о смерти сержанта Евстафьева кто-то решил больше не хранить, и продал на английской барахолке, там, куда свозят уже совершенно ненужные вещи. И продал, как тут все продается, совсем недорого, за копейки - буквально, хватит, чтобы съесть один стейк в пивной или выпить 3 кружки пива.
Ты прости нас, Солдат!


источники- http://www.xfile.ru/best/xf_10_137/index_2.htm   http://julia-lj.livejournal.com/15763.html   i-demchenko.livejournal.com/15494.html


Жители советских деревень глазами немецких солдат


Цветная Россия глазами немецкого солдата