Домой    Кино    Музыка    Журналы    Открытки    Страницы истории разведки   Записки бывшего пионера      Люди, годы, судьбы...

 

   Форум    Помощь сайту     Гостевая книга

 

 

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21

 


 

Не будем проклинать изгнанье

 

На стыке веков как-то незаметно приоткрылась завеса над одним из главных Божьих замыслов, связанных с нашим отечеством. Физические границы России начала Первой мировой войны ужались в два приема и на нескольких направлениях для того, чтобы почти до пределов ойкумены расширились границы Всемирной России. Еще никогда в истории столь большое число людей русской (или в значительной мере русской) культуры не жило за российскими пределами — в Ближнем и Дальнем зарубежье.
 
 
Париж, улица Санкт-Петербург, рядом — вокзал Сен-Лазар.
С 1917 по 1925 год только через вокзалы Парижа прошли сотни тысяч эмигрантов из России
 

     Вот уже скоро век разворачивается великий исторический проект Всемирной России — страшно долгий по меркам человеческой жизни, хотя в масштабах неведомого нам замысла едва завершена его начальная стадия. Но он уже есть — в разной степени готовности, — русский плацдарм за пределами России: плацдарм человеческий, культурный, языковой, информационный, коммуникационный, экономический, финансовый, организационный и политический. Наши зарубежные соотечественники, сознают они это или нет, — агенты и посланцы России (не «Кремля», а именно России).

     Это и сегодня мало кому понятно, что уж говорить о свидетелях нулевого цикла, когда тектонической мощи силы рвали на части целые империи и казалось, что в броуновом движении масс, в потрясениях и муках навсегда гибнет красота жизни. Даже и разгадай эмигранты первой волны великий замысел, едва ли бы они утешились. Их утраты были слишком невыносимы для частной жизни человека. Но не зря фильм назван именно так. Это самое верное название из возможных.

     Данные заметки — не рецензия на пятисерийный телефильм «Не будем проклинать изгнанье» (сценарий М. Демурова, В. Костикова и В. Эпштейна, постановщики М. Демуров и В. Эпштейн), показанный каналом «Россия» в последних числах апреля 2004 года, это размышления, вызванные им.

     Призыв не проклинать изгнанье — цитата из статьи В. Сирина (так тогда подписывался Владимир Набоков) «Годовщина», написанной к десятилетию большевистского переворота для берлинской эмигрантской газеты «Руль» (18 ноября 1927 года). Набоков писал: «Свободы, которой мы пользуемся, не знает, пожалуй, ни одна страна в мире. В этой особенной невидимой России, которая незримо окружает нас, оживляет и поддерживает, питает наши души, украшает наши сны, нет ни одного закона, кроме закона любви к ней, и никакой силы, кроме нашей совести <...> Не будем проклинать изгнанье. Будем повторять в эти дни слова античного воина, о котором писал Плутарх: ночью в пустынной земле, вдали от Рима, я разбивал палатку, и палатка была моим Римом».

Вера Александровна Рещикова (Угримова). В сентябре 1922 года была выслана с семьей на печально знаменитом «Философском пароходе». Жила в Берлине, в Париже. После войны вернулась в СССР. Известна своими прекрасными переводами трудов выдающегося религиозного философа Владимира Николаевича Лосского на французский язык.
Фото из архива Н. Бруни и А. Сарабьянова

     Физические ценности погибшей России стали трофеем кровавой власти — изгнанье дало возможность сберечь духовные. Ночь, опустившаяся над родиной в 1917 году, не оставила шанса для свободного творческого духа — изгнанье предоставило шанс. Изгнанники унесли Россию с собой и тем во многом спасли. Вот почему не надо проклинать изгнанье.

     Авторы фильма приезжают в Париж в поисках свидетелей начала эпопеи первой эмигрантской волны. Им говорят: «Вы опоздали на 20 лет». Но они не теряют надежду, и в конце концов находят тех, кто помнит ушедшую Россию и свой исход из нее, — находят в том числе среди обитателей Русского старческого дома в Сент-Женевьев де Буа под Парижем. Эти люди и на склоне лет не забыли почти всеобщий телячий восторг в семьях интеллигенции в первые недели и даже месяцы после Февральской революции — несмотря на мгновенно начавшиеся кровавые расправы в Кронштадте, на фронте и в прифронтовой полосе. Эти свидетельства очень характерны.

     Будете в Русском музее, обратите внимание на картину Репина «17 октября 1905 года». Большая, 2 на 3 метра, она изображает стихийную демонстрацию на Невском по случаю оглашения знаменитого манифеста — экзальтированные дамы и студенты, готовый пуститься в пляс телеграфист, почтенный старец (но при этом явно не консерватор) в пенсне, ликующий приват-доцент, возбужденные курсистки, восторженный гимназист, передовой чиновник, прогрессивный офицер. С трудом веришь цифре в углу картины: «1911». Правдоподобнее выглядела бы более поздняя — лет эдак на десять — дата, ибо каждый, кто попал на полотно, изображен художником с запоздалой насмешкой и жалостью. Можно подумать, Репин уже тогда знал, что грядет катастрофа 1917 года и что его симпатичные розовые либералы сделают все, чтобы приблизить эту катастрофу. Хотя мог ли не чувствовать это художник, уже видевший гражданскую войну 1905 — 1907 годов?

     Впрочем, в фильме всплывает и русский аналог «видения Казота», загодя предсказавшего гильотины и якобинский террор. Нашим Жаком Казотом оказался историк Сергей Александрович Князьков, старообрядец и масон. Мрачное пророчество Князькова донес до нас, зрителей, лично слышавший его в мае 1917-го обитатель Русского дома Борис Николаевич Лосский. (Князьков накаркал и самому себе — он был расстрелян большевиками два года спустя.)

     Надо думать, значительная часть многомиллионной зрительской аудитории дивилась людям, подробно пересказывающим разговоры эпохи Февральской революции или ясно помнящим, да еще со множеством деталей, как Вера Александровна Рещикова-Угримова, начало Первой мировой. Им что, всем по сто лет? А если и меньше, то совсем чуть-чуть? Но зрители повнимательнее могли уловить, что все съемки в этом новом фильме произведены между 1994 и 1997 годами, когда рассказчики были на 7, а то и на 10 лет моложе. А кто-то из аудитории наверняка припомнил, что первые две из нынешних пяти серий фильма были показаны на ТВ в качестве завершенной работы еще в 1997 году, как раз в круглую годовщину большевистского переворота.

Сын великого философа Лосского Борис Николаевич Лосский был выслан из России с семьей на «Философском пароходе». В эмиграции стал крупнейшим искусствоведом, почетным академиком, кавалером высших орденов Франции. Он — автор многих научных трудов и замечательных мемуаров о жизни русских эмигрантов на чужбине. Последние годы жизни провел в Русском доме в Сент-Женевьев де Буа, где ранее жил и умер его отец Н.О. Лосский. Сфотографирован у дверей Русского дома.

     Не надо быть крупным знатоком в области производства телефильмов, чтобы сообразить: на протяжении почти семи последующих лет авторы не могли изыскать средства на завершение сериала. В итоге произвести досъемки им так и не удалось, спасибо еще нашлись деньги сделать из ранее отснятых материалов три дополнительные серии. Такова проза жизни.

     Наверняка авторам это досадно. Уж кому-кому, а им хорошо известно, сколько за эти годы можно было отснять «уходящей натуры». Чего стоит одна Вера Константиновна Романова, дочь «царственного поэта» К.Р. (великого князя Константина Константиновича) и правнучка Николая I, умершая в 2001 году на Толстовской ферме в США! Или скончавшийся год назад в Нью-Йорке князь Алексей Павлович Щербатов, профессор истории и экономики, выдающийся генеалог и мемуарист, незадолго до смерти передавший в Россию 19 писем имама Шамиля. Или, слава Богу, благополучно здравствующая в Париже Екатерина Борисовна Серебрякова, дочь знаменитой художницы Зинаиды Серебряковой, сама художница и хранительница наследия своего брата Александра, имя которого в мире живописи, дайте срок, еще прогремит. Или живущий ныне в сибирском Канске 99-летний Георгий Александрович Малахов — в 20-е и 30-е годы руководитель молодежного крыла партии «Крестьянская Россия», действовавшей в эмиграции и имевшей подпольные ячейки в СССР…

     Да и мне, зрителю, было досадно смотреть, как авторы натягивают метраж мучительно ненужными сценами расспросов каких-то простодушных таксистов и антикваров. А когда началась пятая серия, озаглавленная «Возвращение», подумалось даже: ну вот, материалы про собственно изгнание кончились, кроят, что получится, из последних остатков.

     Но даже если это так, следует благодарить судьбу. Да, мы могли узнать еще несколько интересных и важных историй из жизни эмиграции, однако в этом случае за кадром остались бы потрясающие свидетельства о возвращении. О том, как люди хотели вернуться в Россию, а угодили в страшный сталинский СССР. Пусть это, по сути, совсем другой фильм — «Не будем проклинать возвращенье», но это очень значительный фильм.

     Скажу больше. Вот на экране старый художник Алексей Петрович Арцыбушев, никогда не бывший во время оно дальше воркутинских лагерей. Он рассказывает, борясь с подступающими слезами, про то, как в лагерной «больничке» умирал юноша-баптист Ваня Саблин, тоже никак не связанный ни с эмиграцией, ни с возвращением из нее. Даже не представляю, под каким предлогом создатели фильма привязали к своей тематике этот кусок, но спасибо им, что они это сделали. Тот, кто его увидел, уже не будет прежним человеком.

     «Советские» люди 40-х и 50-х никогда не могли взять в толк, почему эмигранты возвращались. Замечательно, что для советского сознания такой естественный резон, как тоска по родине, был полной ерундой — его с насмешкой отвергали все без исключения. Сами же «возвращенцы» и сегодня повторяют с экрана: не жалели, не жалеем, не могли без родины. Даже те, кто поплатились за возвращение долгими годами лагерей и мук.

     «В течение многих лет я видела один и тот же сон: вот Кирочная, вот наш дом, все отлично, все на месте» (так и хочется продолжить через запятую: «не было никакой революции, с Россией все в полном порядке…») — писала в своих воспоминаниях «Четыре трети нашей жизни» (М.: Русский Путь, 1999) Нина Алексеевна Кривошеина, мать одного из главных героев и повествователей фильма Никиты Кривошеина. Но не характерно ли, что, оказавшись в СССР и не найдя в нем России, она за все свои советские годы (1948 — 1974) так ни разу и не уступила уговорам мужа и сына посетить «Ленинград». Воспоминания о сказочном городе своей юности были ей слишком дороги, чтобы дать их бесповоротно перечеркнуть какому-нибудь жуткому полуразрушенному ленинградскому подъезду, пропахшему мочой и кошками, — таких, свидетельствую, было полно на улице Салтыкова-Щедрина (имя Кирочной в советское время).

Русское кладбище в Сент-Женевьев де Буа. Могила Д.С. Мережковского и З.Н. Гиппиус

     В отличие от взрослых, несовершеннолетний уроженец Франции Никита Кривошеин знал, что его везут именно в СССР. Иллюзий он не питал, поделать ничего не мог, и действительность превзошла его худшие ожидания. Но — не чудо ли? — он говорит в фильме следующее: «Оказавшись в 1957 году в мордовском лагере, я впервые после девяти советских лет встретил нормальных людей — мыслящих, умных, замечательных, и примирился со своей страной».

     Как к ним тянулись, к «возвращенцам»! В 50-е еще с большой опаской, но тянулись. Ведь они являли собой живое доказательство того, что существует другой мир, не просто чужая и чуждая заграница, а некая параллельная Россия, населенная русскими, но при этом, как ни удивительно, свободными людьми. Это вообще любопытная тема: образы заграницы вообще и Русского зарубежья, в частности, достигающие зрения и слуха молодых людей советского разлива, комсомольцев и значкистов ГТО. Эти образы обнадеживали: «Не робейте, ребята, есть другой мир — открытый и вольный, без соцсоревнований, пленумов Политбюро, кумачовых лозунгов и очередей за колбасой и чулками». И что мог весь агитпроп и соцреализм вкупе с Союзом советских писателей противопоставить какой-нибудь строчке всего лишь даже из Вертинского? Что уж говорить о живых свидетелях? Поэтому когда Никита Кривошеин говорит, что «органы» не сажали «ни за что» и настаивает: «Все мы сидели за дело», не надо думать, будто он просто любитель сказать нечто наперекор устоявшемуся.

     «Органы» с полной верой защищали коммунистический проект, не догадываясь, что он обречен на метафизическом уровне, — эта мысль Кривошеина, на мой взгляд, одна из главных в фильме. Историческая Россия миллионами ростков и стволов пробилась сквозь асфальт коммунизма, изломала и раскрошила его, не оставив ему ни одного шанса уцелеть. Эмиграция была важнейшей частью исторической России. Очень многое уцелело, произошло и состоялось исключительно благодаря ей.

     Закупоренная бочка СССР протекала в тысячах мест, причем отнюдь не только на закате советской власти. Поразительно, но так было даже в самые безнадежные времена. Я знаю это на примере книг. У одного питерского собирателя я видел и брал для чтения книги Сирина, Алданова, Осоргина и даже романы генерала Краснова — зарубежные издания 30-х годов, он покупал их просто в букинистическом магазине на Литейном в конце 50-х, что подтверждалось штампиками. По словам ветеранов книгособирательства, вплоть, кажется, до 1934 года темная организация, вывозившая из страны на продажу редкие издания и антиквариат ради снабжения наличностью советской агентуры на Западе, в небольших количествах приторговывала в СССР эмигрантской художественной литературой и грампластинками (Вертинский, Лещенко, Морфесси, «О эти темные глаза»…) Пластинками, впрочем, торговали и в 40-е.

Контр-адмирал российского флота Георгий Константинович Старк. Участник Цусимского сражения, командовал крейсером «Аврора», позднее — командующий минной флотилией Балтийского флота. В эмиграции — «адмирал-извозчик», долгие годы работал шофером такси (архив сына, Б. Старка).

     Не забудем также, что на благоприобретенных Сталиным территориях — в Прибалтике, Западной Белоруссии, Западной Украине, Закарпатье, Буковине, Молдавии — было море частных библиотек, и многие книги и журналы из них как-то вливались в Большой читательский оборот, перераспределяясь в нем в соответствии с законами горизонтального тяготения. У книг есть свойство: что-то их притягивает туда, где они нужны. В Ташкенте я встречал людей, которым удалось, возвращаясь в свое время на родину из Харбина (их почему-то направляли в основном в Среднюю Азию), привезти большие библиотеки. Официально все это подлежало цензурной проверке, но у нас, к счастью, дурные последствия дурных распоряжений весьма умеряются дурным их выполнением.

     В относительно легком 1978-м я за какие-то копейки купил в Одессе в букинистическом магазине «Судьбу человека в современном мире» Бердяева (Рига, 1934). Вообще-то не художественная литература с таким набором признаков в букинистическую торговлю попасть не могла, на этот счет имелись строгие и подробные инструкции, но стояло лето, опытные товароведы были в отпуске, и две свекольные от жары девушки явно сочли, что гражданин Бердяев из нашенской Риги не может быть плохим человеком.

     Хорошо знаю, что уже много раньше при большом желании (по крайней мере, в Москве) можно было добыть и достаточно опасные издания — «Новый журнал», «Наши дни», «Возрождение», «Вестник РСХД», «Посев», «Грани», газету «Русская мысль», такие книги, как «Окаянные дни» Бунина, «Солнце мертвых» Шмелева, «Философская нищета марксизма» Вышеславцева, «Воспоминания» Врангеля, «Третья сила» Казанцева и сотни других.

     А главное, все это тайно — можно было получить лагерный срок — размножалось на «Эре» (прибор-предок «Ксерокса»), перепечатывалось на машинке и расходилось по просторам СССР. Помню, «Белый коридор» Ходасевича мне дали прочесть — из всех мест на свете — в городе Фергане. Именно в этом просачивании, в этой диффузии и заключался самый важный способ возвращения эмиграции на родину. Она ввозила самое страшное оружие — идеи. Кто знает, не будь этой напряженной работы, не стояла ли бы советская власть и сегодня, как скала. Давайте не забывать, что смертельным для этой власти оказалось слово.

     Те, кто потерпели поражение в 1917 — 1922 годах, победили в 1991-м — пусть лишь немногие из них дожили до победы. Не увидели своего поражения и их противники в СССР, лично ответственные за расстрелы и концлагеря, за истребление интеллигенции и духовенства, «расказачивание» и коллективизацию, депортации и голодоморы, Бутово и Левашево, Новочеркасск и Будапешт, новое поколение номенклатуры мимикрировало и даже ощутило интерес к запретному плоду.

     Ответил ли сериал на вопрос, почему не надо проклинать изгнанье? Впрямую — нет. Да и не так уж много в нем об изгнании как таковом. Больше о расставании с родиной (особенно рассказ — совершенно поразительный, украшение фильма — Веры Александровны Рещиковой-Угримовой), о возвращении на родину, о чувствах, связанных с родиной. Но не обо всем же надо говорить впрямую.

     Отдельные судьбы могут ничего не доказывать, но не зря говорят, что тенденция важнее фактов. Мы не знаем, сколько человек покинули родину в Гражданскую войну. В разных сериях фильма приводятся две цифры — полтора и два миллиона. Нет ясности и в том, сколько добавили волна 1 944-1945 годов и «дипи» («перемещенные лица»), отказавшиеся возвращаться в СССР бывшие остарбайтеры и узники гитлеровских лагерей. И уж конечно, нам никогда не узнать, много ли здравствует сегодня их потомков и как они связаны, если связаны, с Россией и русской культурой. Во Франции я не раз слышал утверждение, что каждый седьмой житель Большого Парижа имеет какое-то русское родство или свойство. Слова Зинаиды Гиппиус об эмиграции, «мы не в изгнании, мы в послании», хоть и повторялись излишне часто, не стали менее истинными. Не будь того изгнания, о котором снят фильм (а снят он сугубо на французском материале), в Париже не было бы сегодня улиц и площадей, носящих имена Прокофьева, Стравинского и Дягилева, одним из премьер-министров Франции не был бы человек по фамилии Береговой или, на французский лад, Береговуа, Французскую академию не возглавляла бы сегодня женщина русского происхождения. Не замкнутые и нерастворимые русские диаспоры, не самоизоляция России от родственных по духу и культуре народов, а растущая спаянность с ними — вот ни разу не высказанный, но несомненный призыв фильма. Пусть страны роднятся между собой, как в старину роднились монархии.

     Соавторство в сокрушении тоталитарного Левиафана, соавторство в строительстве Всемирной России… Посмотрим на изгнание с другой стороны, она существует.

 

 

источник- Александр Горянин http://ricolor.org/europe/frantzia/fr/rus/2/