Домой    Кино    Музыка    Журналы    Открытки    Страницы истории разведки   Записки бывшего пионера      Люди, годы, судьбы...

 

Семья Романовых

 

Семья Романовых    Тобольск  Дом Ипатьева   Последние дни   Расследование   Цареубийцы   Секреты истории

 

   Гостевая книга    Форум

 


 

Организаторы акции

 

 

  

 

Члены Уральского Облсовета

...9 февраля 1938 года, А.Г.Белобородов  бывший председатель Уралсовета был расстрелян за контрреволюционную троцкистскую террористическую деятельность. Не только убийство царской семьи было в его послужном списке. В частности: “В апреле

 1919 года по решению ЦК РКП(б) Александра Георгиевича с самыми широкими полномочиями направили на Дон, в район Вешенского восстания казаков... В. И. Ленин высоко ценил организаторские способности  А. Г. Белобородова и давал ему... многие другие поручения...” Шесть лет Белобородов работает в НКВД, с августа 1923 года утвержден наркомом внутренних дел.

         Очередь “Героя Октября”
Голощекина подошла несколько позже. Его послужной список пообширней. Кроме уральских дел (убийства царской семьи, членов дома Романовых, духовенства), он оставил о себе тяжелую память в Туркестане, Башкирии, Костроме, Самаре... Семь лет властвовал Голощекин в Казахстане
. Организовывал классовую борьбу с баями и кулаками, изводил национальную интеллигенцию, проводил коллективизацию... До голодного безумия довел он некогда богатый скотом край. Полностью оправдалась характеристика, данная Голощекину журналистом и историком В. Л. Бурцевым, собиравшим сведения о деятелях революции. Его показание приведено в книге Соколова: “Я знаю Голощекина и узнаю его на предъявленной мне Вами карточке. Это типичный ленинец.    В прошлом он организатор многих большевистских кружков и участник всевозможных экспроприации. Это человек, которого кровь не остановит. Эта черта особенно заметна в его натуре: палач, жестокий, с некоторыми чертами дегенерации”.
Перед войной Голощекин был арестован. Следствие по его делу так и осталось незаконченным. Его расстреляли по указанию Берия 28 октября 1941 года у поселка Барбыш в Куйбышевской области.

           “Незаконно репрессирован в период культа личности Сталина. Реабилитирован посмертно”. Палач и жертва совмещены в одном человеке. Как быть с “Мемориалом” сталинским жертвам в таком случае? Или классифицировать: палач в ленинское время, а жертва в сталинское? Тоже не получается. Уничтожал Голощекин людей и при Сталине по согласию Сталина. Как же быть?..

    Скорее всего свершился “божий суд” над Степаном Вагановым. “Краса и гордость революции, – пишет Соколов, – не успел бежать из Екатеринбурга и спрятался у себя в погребе. Его нашли здесь верх - исетские рабочие и тут же на месте убили”.

     Ненадолго пережил Ваганова начальник охраны Ипатьевского дома Павел Медведев. Правда, следствие так окончательно и не установило: стрелял ли лично Медведев. Кстати, он помог сместить прежнего коменданта Ипатьевского дома -Авдеева. Павел Спиридонович донес в ЧК Юровскому о послаблениях в режиме, которые Авдеев стал делать для царской семьи.
Юровский оценил революционную бдительность Медведева и проникся к нему “безграничным доверием”. Благодаря своему фискальству начальник охраны занял особое, привилегированное, положение в Ипатьевском доме.

        Медведев ушел вместе с красными из Екатеринбурга. Он был в Перми, когда город занимали колчаковцы. Голощекин поручил Петру Спиридоновичу взорвать мост через Каму после оставления города красными. Взрыв по техническим причинам не удался. Он попал в плен, затем оказался в госпитале, допустил там оплошность – проговорился медсестре. Его отыскал и допросил следователь Алексеев. 25 марта 1919 года Медведев умер от сыпного тифа и 27-го погребен. О чем есть запись в метрических книгах Градо Екатерининской Михайло-Архангельской церкви. А девятью днями раньше умер главный организатор убийства – Яков Михайлович
Свердлов. 

 

Судьбы участников расстрела

 

Судьбы участников расстрела

 

 

ЛУКОЯНОВ (Лукоянов Федор Николаевич )

 

 

Он отсутствовал во время расстрела, не было его и когда хоронили царские трупы. Буквально накануне "ликвидации Романовых" председатель Уральской ЧК Ф.Н.Лукоянов вдруг отбыл в Пермь - перевозить архив ЧК. Да, глава всей УралЧК, руководитель "особого задания" не присутствовал при исполнении этого задания! Не смог перебороть себя, не смог присутствовать?
Во всяком случае, он так и оставался в Перми во время страшной казни.
Вскоре, в 1919 году, Ф.Н.Лукоянов заболел тяжелым нервным расстройством. И мучился им всю жизнь.
Бывший председатель Уральской ЧК умер в 1947 году - накануне тридцатилетия Ипатьевской ночи. Юбилея он не пережил. Похоронен на родине в Перми.

 

 

 

 

 

 

 

ЮРОВСКИЙ

 

Римма Юровская

В тридцатых годах в лагеря и на смерть отправлялись один за другим виднейшие партийцы. В 1935 году пришла очередь и его семьи. Красавица Римма, любимица комсомола, была арестована и отправлена в лагерь. Он было бросился за помощью к Голощекину, но и тот ему помочь не смог.
Теперь он должен был доказать: партия - его семья.
И если партии нужна его дочь...
По-прежнему они встречались на квартире Медведева и вспоминали. Все о том же, о расстреле. Больше в их жизни уже ничего не было. Прозаично вспоминали об Апокалипсисе за чашкой чая. И обсуждали, кто все-таки выстрелил первым.
Сын чекиста Медведева: "Однажды Юровский пришел торжествующий - ему привезли вышедшую на Западе книгу, где было черным по белому написано, что это он - Юровский - убил Николая. Он был счастлив..."

 

 

 

 

БЕЛОБОРОДОВ

 

Но никогда на эти посиделки не приходил их прежний друг Саша Белобородов, тогдашний нарком внутренних дел РСФСР. Как и дочь Юровского Римма, Белобородов поддерживал Троцкого. Накануне ссылки Троцкий жил в его квартире. Белобородов был исключен из партии, но покаялся, перестроился и был восстановлен. И занимал большие должности.
Из письма Н.Бялер:
"В 30-е годы наша семья жила в Париже в посольстве. Мой отец, Бялер Аким Яковлевич, был секретарем военного атташе.
В 1935 году отец привел домой человека, которого представил как Соколова Николая Алексеевича. Была ли это фамилия настоящая? Не знаю. Приезжали из СССР не всегда под своей фамилией. Почему я его запомнила? Ведь я видела в посольстве и в нашем доме очень много знаменитых в то время людей. Приезжали со своими экипажами Чкалов и Громов, были Тухачевский, Уборевич и Якир... Этого направил в Париж лично Ворошилов. На консультацию к онкологу, которого звали, кажется, профессор Рокар. Мой отец был с ним знаком. Рокар поставил диагноз: рак горла, лечить отказался. Когда об этом доложили Ворошилову, тот приказал: пусть все-таки проведут курс лечения. К Рокару ездил сам посол Потемкин, после чего был назначен курс лечения, в том числе протертая, полужидкая пища 5 раз в день, вот эту пищу готовила Соколову моя мать. Мы с матерью водили Соколова на лечение, гуляли с ним по Парижу, в общем, проводили с ним весь день...
Пишу об этом подробно, чтобы было понятно, почему Соколов был откровенен с моей матерью. О своем близком конце он хорошо знал. Так вот, он рассказал матери, что командовал взводом, который расстрелял царскую семью. Считал, что это грех на его совести... Когда мы вернулись в Москву, отец нам сказал, что Соколов умер в Кремлевской больнице в 1938 году... Мне мать передала этот рассказ в конце 60-х годов, после смерти отца, так как дала ему слово, что это навсегда останется между ними..."
Почему же атташе Бялер берет у жены слово не рассказывать никогда о знакомстве с таинственным Соколовым? А потому, что неправду сказал он жене о конце "Соколова", ибо решил не пугать жену. Нет, совсем не в больнице, но действительно в 1938 году окончил жизнь этот "командир взвода, расстрелявшего царскую семью".
Впрочем, "командир взвода" - это такой же псевдоним, как Соколов Николай Алексеевич. Хотя последний - псевдоним насмешливый. Ибо мы помним - так звали знаменитого следователя, занимавшегося расследованием убийства Царской Семьи...
Но кто же он?
Выяснить несложно. Этот человек должен был занимать такую должность, чтобы "сам товарищ Ворошилов" - "Первый маршал" заставлял советского посла в Париже хлопотать об этом странном пациенте. Из всех участников расстрела таким мог быть только один - Александр Белобородов. Жестокий Белобородов. Веселый, беспощадный молодой Белобородов, который оставил навсегда лежать в уральских горах пятнадцать Романовых. Теперь - нарком внутренних дел РСФСР и смертельно больной, несчастный человек, с трудом глотавший жидкую пищу, которую подносила ему на ложечке сердобольная женщина... Но это еще не был его конец. Конец его ждал в Москве.
В 1938 году заберут "кремлевского боярина". И в лубянском доме жалкий, бессильный, придерживая спадающие брюки, познает он многое в этот миг... И уже потом, пройдя сквозь все муки ада, отправится уральский Наполеон к той последней стенке... К "пинку под зад".
Так с пулей в сердце встретил двадцатилетний юбилей казни Семьи Александр Белобородов.

 

ГОЛОЩЕКИН И КО

 

Голощёкин, Филипп Исаевич

А потом пришла и его очередь.
Длинная вереница титулов товарища Филиппа:
С XII по XV съезд - кандидат в члены ЦК партии, с XV съезда - уже член ЦК. Главный государственный Арбитр при Совнаркоме. И с каждой ступенькой наверх - на ступеньку ближе к смерти.
В 40-х годах и он выполнил всю неминуемую программу "кремлевских бояр": ГУЛАГ - расстрел и безымянная братская могила - яма, засыпанная землей.

В яме, предназначенной для них Отцом и Учителем, окончили свои дни расстрелянные Дидковский и Сафаров и командарм Берзин. Лишь Толмачев, единственный из руководителей Уралсовета, - успел погибнуть на гражданской войне.
Но так или иначе все подписавшие приговор о расстреле погибли от пули.

"Но Давид сказал Авессе: не убивай его; ибо кто, подняв руку на помазанника Господня, останется ненаказанным?" (1 Цар. 26:9)

А непосредственные палачи?
Все, чьи имена нам достоверно известны, скончались в своей постели.
Ну что ж: "Прости им - не ведают, что творят", - молил в свой последний миг последний царь.

 

КОМАНДА УХОДИТ

 

В 1938-м, в том же году двадцатилетнего юбилея убийства Царской Семьи и в том же самом июле умирал от мучительной язвы другой главный участник - Яков Юровский.
Сын чекиста Медведева: "Отец говорил, что в последнее время у Юровского было плохо с сердцем, сильно переживал за дочь. И не мог ничего сделать. Никак помочь ей не мог".
Да, теория оказалась куда легче практики. А на практике отдать дочь... вот и платил железный комендант и сердцем и язвой. Смертельная язва пожирала его внутренности. И уже зная, что умрет, в тот душный июльский день написал он письмо своим детям.
Окруженный бесконечными мертвецами, с отправленной на муки любимой дочерью, в ожидании гибели ближайших друзей - в страшном 1938 году он пишет своим детям... о прекрасном прошлом, настоящем и будущем.
"Дорогие Женя и Шура! 3 июля по новому стилю мне минет шестьдесят лет. Так сложилось, что я вам почти ничего не рассказывал о себе, особенно о моем детстве и молодости... Сожалею об этом. Римма может вспомнить отдельные эпизоды революции 1905 года: арест, тюрьму, работу в Екатеринбурге. (Жутковатая фраза! Где тогда могла несчастная Римма вспоминать о годах отца в царской тюрьме? В тюрьме советской, перед которой царская тюрьма ее отца была идиллией, санаторием. - Авт.)
В грозе Октября судьба повернулась ко мне самой светлой стороной... много раз видел я и слышал Ленина, он принял меня, беседовал со мной и как никто другой поддерживал меня в годы моей работы в Гохране. Мне посчастливилось близко знать вернейших учеников и соратников Ильича - Свердлова, Дзержинского, Орджоникидзе. Работать под их руководством, соприкасаться с ними по-семейному...
Судьба меня не обидела: если человек прошел три бури с Лениным и ленинцами, он может считать себя счастливейшим из смертных...
Хотя я смертельно устал от моих болезней, мне все еще кажется, что вместе с вами буду участвовать в будущих грядущих событиях, обнимаю вас, целую Римму, жен ваших и внуков моих. Отец".
И, читая это предсмертное письмо, я все время вспоминал другое последнее письмо убитого им и его товарищами доктора Боткина. Эти письма - автопортреты двух миров.

Юровский умирал, достигнув цели: в Музее Революции лежала его "Записка", где было рассказано, что это он застрелил последнего царя. В многочисленных книгах, вышедших на Западе, это подтверждалось. Он мог назвать себя "счастливейшим из смертных".

В 1952 году, совсем немного не дожив до семидесяти, благополучно умер персональный пенсионер Петр Захарович Ермаков. Его именем была названа улица в Свердловске.

В 1964 году скончался Михаил Медведев. Свой "браунинг" незадолго до смерти он сдал в Музей Революции.
 

 

Тот самый "браунинг" - номер 389965...

У "браунинга" была история. В самом начале века в Баку начали бороться с провокаторами, засланными в подпольные организации РСДРП. Для этой цели Медведев и приобрел свой "браунинг". В это время в Баку вождь бакинских революционеров Шаумян подозревал Кобу (Сталина) в том, что он - засланный в их организацию провокатор. Но Сталин арестовывается охранкой и исчезает из Баку. Так что вполне возможно: останься Сталин в Баку, и первая пуля из "браунинга" могла достаться будущему революционному царю. Но он вовремя исчез - и "браунинг" дождался последнего царя из рода Романовых.

К 1964 году оставались в живых только двое из бывших в той страшной комнате. Один из них - Г.Никулин. После расстрела судьба была к нему благосклонна.


Из автобиографии Никулина, написанной в 1923 году:


"В 1919 году по приезде в Москву оставлен в административном отделе Московского Совета, где исполнял следующую работу: зав. арестными домами города Москвы, начальника МУРа, заведующего управления принудительными работами и заместителя начальника МУРа".
В 1921 году бывший расстрельщик был переведен на новую работу - стал заведовать конторой государственного страхования. И служащие в конторе страхования очень удивились бы, узнав о недавнем прошлом своего начальника. Впрочем, он никогда о нем не говорил. Даже в автобиографии он не писал о нем. И только авторитет Юровского мог заставить "сынка" подписать то самое заявление в 1927 году - о передаче оружия коменданта в Музей Революции.
После смерти Юровского он окончательно вычеркивает из памяти происшедшее. Он женится второй раз. Его жена - красивая, властная, еще молодая женщина.
Из рассказа А.И.Виноградовой (Москва):
"Мои родители с ним дружили. Он был подтянутый, поджарый, со стройной фигурой. Очень приятный, с хорошим лицом. Он никогда не говорил о расстреле. И жена запрещала его об этом спрашивать... Никулин похоронен на Новодевичьем кладбище, недалеко от моего родителя".
Сын чекиста Медведева: "В конце жизни Никулин заведовал всем водоснабжением Москвы - Сталинской водопроводной станцией. Его жена хвасталась изобильной жизнью: что живут они в отдельном особняке, есть у них даже комната отдельная для собаки. Действительно, у них был огромный пес. Во время этого рассказа в комнате находилась Римма Юровская. Она только что вернулась в Москву после 20 лет лагерей. Ей негде было жить. И она насмешливо сказала: "Вот бы мне поселиться в комнате вашей собаки"...
20 лет просидела любимица екатеринбургского комсомола, всю школу сталинских лагерей прошла она, все прелести светлого будущего, о котором так любил мечтать ее отец, познала. И теперь, без квартиры, без здоровья, потеряв жизнь, - слушала она рассказ о жизни новых богачей, новых хозяев.

 

И ВСЕ-ТАКИ, КТО УБИЛ ПОСЛЕДНЕГО ЦАРЯ?
(КОНЕЦ ОДНОЙ БОРЬБЫ)

 

 

 

 

 

Однако вернемся к Никулину.
В 1964 году сын чекиста Михаила Медведева, М.М.Медведев, уговорил Никулина записать на радио свои показания.
Это было непросто. Никулин привык "помалкивать" - как приказал им когда-то Вождь и Учитель. И хотя Сталин умер уже 11 лет назад, страх остался навсегда в этих людях...
Все-таки сыну чекиста Медведева удалось уговорить "сынка" Никулина. Сыграла, видно, роль смерть отца Медведева... Никулин почувствовал себя последним, кто мог для истории дать ответ очевидца...
Только недавно по подлинной стенограмме я узнал точное содержание его ответа. Вопросы задавал М.Медведев:
"Вот, я помню, в 1936 году, я еще был маленький, и Яков Михайлович Юровский к нам приходил и что-то писал... Помню, что они что-то с папой уточняли, иногда, как я помню, спорили... Тот первый выстрел в Николая... отец говорил, что он выстрелил, а Юровский говорил, что он выстрелил..."
"А я бы не сказал... - осторожно произнес Никулин, но тут же добавил: - Там ничего разобрать было нельзя. Был залп".

Высказался на эту тему во время беседы на радио и Родзинский: "Михаил Медведев (Кудрин) избрал мишенью Николая..."
Впрочем, он сам не видел расстрела - он рассказывает со слов других цареубийц... Но повторное захоронение Царской Семьи он видел, в нем участвовал. И описал его во всех страшных подробностях...
Все запомнил чекист: как приехали к шахте на рассвете, "как один человек спустился в воду с веревками и тащил трупы из воды... первым вытащили Николая...". Помнит он, "что такая холодная вода была, что лица у трупов краснощекие были, словно живые...". Помнит, как увидел обнаженное тело царя и как поразило его "удивительное физическое развитие Николая... мышцы, торс, живот, руки". Запомнил, как Юровский отправился за серной кислотой в город, а они "ходили в это время в деревню молоко пить...".
Описал в деталях, как создали они эту страшную тайную могилу: "Застрял в трясине грузовик, и мы машину еле вытащили... И тут у нас мелькнула мысль, которую мы осуществили...
Мы решили, что лучше места не найти... Мы сейчас же эту трясину расковыряли... залили трупы серной кислотой... обезобразили... Неподалеку была железная дорога..." Помнит, как они привезли гнилых шпал для маскировки могилы.
Похоронили в трясине только часть расстрелянных, "остальных сожгли...".
Но как только он переходит к сожжению, память тотчас начинает странно отказывать чекисту: "Сколько мы сожгли, точно не помню... и кого, точно не помню..." И он начинает странно ошибаться: "Вот Николая точно сожгли - помню... И Боткина... и, по-моему, Алексея..."

Незадолго до своей смерти, в начале 60-х годов, написал свои "секретные показания о расстреле" и сам чекист Михаил Медведев-Кудрин. И они также хранились в Центральном партийном архиве:
"Юровский читает решение о расстреле... "Так значит нас никуда не повезут?" - спросил Боткин. Юровский хочет что-то ему ответить. Но я уже спускаю курок. И всаживаю первую пулю в царя... Юровский и Ермаков также стреляют в грудь Николая почти в упор... На моем пятом выстреле Николай II валится снопом на спину..."
Но, видимо, сын Юровского узнал обо всех этих опасных записях.
И в том же, 1964 году в Музее Революции появляется переданная им копия "Записки" отца, где комендант из гроба вновь заявляет: "Я убил последнего царя".

Но Никулин оказался не последним из цареубийц, кто еще жил тогда на белом свете. В том же, 1964 году М.М.Медведев получил письмо из далекого Хабаровска от бывшего лейб-гвардейца и цареубийцы Кабанова. Жив, жив, курилка! Прочитав некролог в "Правде" о своем старом знакомом чекисте Медведеве, он написал его сыну. Так возникла их переписка. И старый чекист-пулеметчик, один из последних свидетелей Ипатьевской ночи, отвечает из Хабаровска на главный вопрос: "Тот факт, что от пули Вашего отца умер царь - это тогда знали все работники Уральской ЧК".
Так продолжалась эта удивительная борьба "за честь расстрела".

 

 

http://gatchina3000.ru/literatura/radzinski_e/radzinsky_nikolay_ii-life_and_death_17.htm

 

 


 

 

Строго секретно

 

ИЗ СТЕНОГРАММЫ
СОВЕЩАНИЯ СТАРЫХ БОЛЬШЕВИКОВ

ПО ВОПРОСУ ПРЕБЫВАНИЯ РОМАНОВЫХ НА УРАЛЕ
1/II — <19>34 г.

 

Т. МОИСЕЕВ. Основная задача заключается в том, чтобы выяснить некоторые моменты, связанные с пребыванием здесь Николая Романова. Поскольку т. Юровский был близко связан с этим делом и знает все обстоятельства этого периода, то особенно важно бы было выяснить вопрос о попытках семьи Романовых к побегу, о связи их с близкими им элементами в городе, о наличии в это время белогвардейской организации, пытавшейся освободить Николая Романова. А затем также важно выяснить правдоподобность изложения этих исторических событий в книгах Соколова и Быкова, а также на опыте того, что здесь показывает Музей Революции, что известно из обмена мнений, которые мы делали, насколько правильно освещают эти события здесь.

Т. Юровский должен внести коррективы, если то, что мы имеем, не соответствует действительному положению.

Т. ЮРОВСКИЙ. Предварительно несколько замечаний. То, что я здесь расскажу, увидит свет через много лет. Я могу в материалах, которые даю для Уральского Истпарта подробно остановиться на моментах, которые немногим известны, о которых никто не рассказал или не расскажет и рассказать не может потому, что одни умерли физически, другие политически.

 

То, что я буду говорить, поскольку это исходит от меня, как от бывшего коменданта дома особого назначения (в период 4—19 июля 1918 г.) получает силу документа.

До революции в ряде стран Европы оглашение этого прямо или косвенно ничего кроме вреда принести не может.

Ведь все то, что известно из белогвардейских источников и в ссылках на эти источники, как скажем в книге Павла Быкова, это одно, совсем другое — мой рассказ.

Не менее вредно, кстати сказать, рассказы, которые до последнего времени давались в Музее революции и которые лишь в конце 1933 года прекращены (как об этом рассказывал мне директор музея, в настоящее время, т. Чевардин). А как об этом рассказывалось в музее, мне говорили товарищи, приезжавшие на Урал из Москвы и побывавшие в Музее революции г. Свердловска. Причем рассказывали не только для своих граждан, но и для иностранцев. Результатом такой работы было распространение скорее контрреволюции вместо революции.

1) Политическая необходимость уничтожения всей семьи (а не “зверская кровожадность”, как это рисуют враги), была не всем понятна и не всеми понята еще и теперь. Не только за границей, но и у нас. “Для чего дескать убивать семью, разве они виноваты, разве они опасны”. Обыватель и обывательски настроенные люди именно так склонны рассуждать.

Вот почему я считаю совершенно необходимым предупредить всех участников данного нарочито узкосозванного собрания запомнить, что все это ТОЛЬКО ДЛЯ ИСТОРИИ. И без ведома ЦК этот материал использован быть не может, и никому не по секрету, не архисекрету, не рассказывать, а выйдя отсюда сейчас же забыть о нем.

2) По части подготовки к побегу, здесь можно сказать, что попытки производились во все время пребывания царской семьи и в Тобольске, и в Екатеринбурге. Наряду с организацией к побегу, была и другая своего рода опасность, а именно настроения немедленного расстрела бывшего царя Николая среди эсеров, входивших тогда в состав Облисполкома. Но что хуже, такие настроения были и среди отдельных ответственных коммунистов, многие из которых позже были, а другие еще и теперь в разных “левых” и др. оппозициях.

Так как этот акт был актом сугубо политической важности, то все это дело было поручено пользовавшемуся особым доверием ЦК тов. Филиппу Голощекину, на которого и была возложена ответственность за согласованное решение этого вопроса, т. к. сторонников сепаратного решения этого вопроса в Уральской областной организации было немало, в самый начальный период пребывания бывшего царя Николая в Екатеринбурге. Причем речь, разумеется, шла о принципиально политическом, а не только и не столько о практическом разрешении этого вопроса.

Политическая обстановка была очень сложна и если бы не близость фронта, вероятно, с ликвидацией бы не спешили, причем в отношении семьи, в особенности. Ведь не случайно же о ликвидации семьи, когда, где и как она ликвидирована нами, нигде не сказано. Не говорим мы об этом еще и теперь. А что это так, можно, например, видеть из передовой “Правды” конца 1933 г., относящейся к открытию Уралмаша. Там сказано, примерно так: “Завод построен на пустыре, вблизи Екатеринбурга, где был расстрелян бывший царь Николай” и все. О семье ничего, т. е. по случаю открытия Уралмаша, сказано то же, что и в <19>18 году, только о Николае.

 

В связи с тем, что бывший царь Николай и его семья были, так сказать, доверены тов. Филиппу Голощекину и персонально и как военному комиссару, мне вспоминается следующее. В день, когда стало известно, что вместо того, чтобы везти Николая и часть ехавшей с ним семьи в г. Екатеринбург (Яковлев, уполномоченный ВЦИК по замене охраны Николая, состоявшей из приверженцев Временного правительства Керенского, нашей советской охраной, а затем и вывоза семьи и Николая из Тобольска на Урал, повернул на Омск, а куда он в действительности собирался ее везти и до сих пор, пожалуй, никому не известно, а известно, что этот Яковлев в скором сравнительно времени, том же <19>18 году в Уфе перешел к белым), собрался актив Облисполкома, было это на углу Главного и Вознесенского проспекта в Коммерческом собрании. На этом активе, где обсуждали вышеуказанное сообщение и изыскивались меры к задержанию поезда с Николаем, ввиду того, что Яковлев был уполномоченный ВЦИК, велись переговоры с Центром, чтобы понудить Яковлева повернуть поезд с Николаем обратно на Екатеринбург, т. к. Яковлев спекулировал на том, что “Николаяде” уральцы стремятся заполучить, чтобы немедленно его расстрелять. А было такое положение, что начальники уральских отрядов, не доверяя Яковлеву еще в пути от Тобольска до Тюмени, боясь измены или каких-либо случайных нападений отбить Николая, вероятно, и несомненно были готовы живым его никому не отдавать. Там ведь были такие товарищи, как Заславский, Хохряков, Авдеев и т. д.

Наряду с разговорами по прямому проводу с Центром было направлено сообщение по линии Сибирской ж<елезной> д<ороги>, и главным образом, Сиб<ирскому> З<ападному> Совдепу, находившемуся тогда в Омске. Товарищи, как позже стало известно, крепко приготовились к встрече, но Яковлев “перехитрил”, узнав о встрече, оставил поезд, не доезжая Омска, а сам на паровозе отправился в Омск. Напряженность в связи с случившимся довольно высокая, охватила всех и, так как сказано было выше, обязанность за сохранность и целость Николая была возложена на Филиппа, то ему стали задаваться в угрожающих тонах вопросы: “А ну-ка, пусть нам расскажет военный комиссар, как это так случилось, что Николая у него из-под носа увезли” и т. д. Наиболее резко и наступательно вели себя товарищи — Сафаров, Войков и др.

Нужно сказать, что атмосфера настолько была накалена, что тов. Филиппу было крепко жарко. Тут хотя прямо и не говорили, но чувствовалось, что и по отношению к нему проявлялось “недоверие”, недоверие в том смысле, что не за одно ли он с Яковлевым и что не содействует ли он тому, чтобы Николая увезти в Центр и тем самым, как бы шел против уральской организации. А если принять во внимание, что Яковлев пользуясь доверием Центра, так информировал Центр, что в результате Центром, как-будто, был санкционирован привоз Николая в Москву, а так как Филипп тоже доверенное лицо Центра, как партиец и как военный комиссар, то в свете этих фактов станет понятным выступление против Филиппа в той резкой форме, как это имело место и ругачка его “верноподданным” все время и до этого к нему отношения людей настроенных сепаратистско-местнически к нему центровику государственнику, сказалось с особой силой на этом активе, по весьма и весьма тогда актуальному вопросу.

3) Мое непосредственное отношение к дому особого назначения, где содержался бывший царь Николай с семьей, начинается 4-го июля 19-года, вернее, даже 16-го уже кончается, т. к. 16-го вечером, точнее ночью, Николай, семья, а также оставшаяся при них челядь были расстреляны.

Мое назначение комендантом в дом особого назначения было вызвано, как я думаю, во-первых, разложением коменданта, ближайших помощников, что не могло не сказаться и сказалось на охране внешней и внутренней, в особенности. Проявилось разложение в пьянстве, растаскивании вещей и т. д., а отсюда — ослабление нужной бдительности.

Одним из важнейших моментов надо полагать, это все больше и больше утверждавшееся мнение руководства и команды: “что дескать тянуть канитель, надо расстрелять и все”. Авдеев и другие были арестованы и преданы суду, потом решили, чтобы люди искупили вину на фронте рядовыми бойцами (кара ожидалась вначале очень суровая в отношении их).

Авдеев позже был на ответственнейших военных постах и, судя по многому, что мне позже стало известно, очевидно по-хорошему выправился и временные свои, хотя и очень крупные промахи, искупил.

Вступив в исполнение обязанности коменданта, я обнаружил следующее: кругом настроение полной распущенности и расхлябанности. Насколько разложение дошло далеко, показывает следующий случай: Авдеев обращаясь к Николаю, называет его — Николай Александрович. Тот ему предлагает папиросу, Авдеев берет, оба закуривают и это сразу показало мне установившуюся “простоту нравов”. Нужно, кстати, сказать, что этот факт я как-то особенно ясно теперь впервые вспомнил. Приношения монашек, которые были обильными, перестали, очевидно, уже к этому периоду играть роль предназначенную им при разрешении, и приняли характер просто приношений, которые распределялись между бывшей царской семьей и комендатурой, что уже тоже могло служить некоторым источником для разложения. Имевшаяся звонковая сигнализация-связь бездействовала, пулеметы неисправны, для действия непригодны. Дисциплина отсутствовала. Люди жили за двумя заборами и наружной охраной и зажили, так сказать, успокоенной жизнью.

Не помню, по поручению или по собственной инициативе, я повел следствие и оно обнаружило два разных мира охраны: внутренняя “привилегированная” часть, наружная охрана, совсем другая. Комендатура, как всегда это в таких случаях бывает, думала, что никто ничего не видит, не замечает, а оказалось, что и видели, и знали, и ждали, когда об этом можно будет сказать. Одни по-честному, другие, очевидно, из зависти. Очевидно, что похищеные частично вещи, о которых говорит следствие белых, относятся к указанному выше периоду. Я имею все основания думать, что в мой период никаких вещей ни откуда никто брать не мог, потому что по приходе я все закрыл и поручил это такому товарищу, что от него уж ничто никому попасть не могло. Это я говорю о всяких ношеных вещах, отобранных белыми (следствие Соколова). Что касается ценностей, в виде бриллиантов и др. ценных вещей: жемчуг, драгоценные камни — это ими, наверное, найдено на месте похорон. Вещи эти, очевидно, бывшие зашитые в разном ношеном платье в виде пуговиц и т. д. На этом я подробнее остановлюсь ниже.

Указанное выше состояние в деле охраны бывшего царя Николая с семьей в условиях наличия организаций, пытавшихся освободить бывшего царя и семью (хотя частью, вероятнее всего, не все главари были арестованы). Наличие указанных настроений левых эсеров, настроение внешней охраны, наличие чехословацкого фронта в 35—40 верстах от Екатеринбурга — все это требовало принятия серьезных мер охраны, коренного изменения всего. К этому я и приступил.

Прежде всего я взял себе помощника из Обл<астного> ЧК, товарища Григория Петровича Никулина (до революции по профессии — каменщик, в настоящее время — зам. уполнаркомтяжпрома по Московской области, член Исполнительного комитета Московской области и, кстати сказать, очень хороший партиец и не менее хороший товарищ, в лучшем смысле понимания этого слова). Потом я сменил всю внутреннюю охрану. Ряд товарищей я взял также из Обл<астного> ЧК, из них несколько латышей, фамилии их я, к сожалению, не помню. (Было их человек 5 или 6.) Некоторые из них оказались очень хорошими товарищами и мне очень жаль, что даже лучших из них я не могу назвать и не знаю, где они, и ни одного из них я больше не встречал нигде. Дело в том, что списки зарплаты охраны, как и др. документы, должны были быть отправлены в Областной архив в период эвакуации, где весь архив, мне неизвестно. (Петр Захарович Ермаков сообщает, что баул, примерно пудов 16 весом, он сдал в <19>18 году в Москве в Комиссариат вн<утренних> дел по записке комиссара вн<утренних> дел, тогда тов. Владимирского.) Имен состава охраны, за исключением отдельных лиц, попавших в руки белым, я не встречал в их следственных материалах. Списки охраны, какие имеются у Соколова, относятся к раннему периоду. Попали к нему: начальник наружной охраны, бывш<ий> сысертский рабочий Павел Медведев, разводящий Якимов, и др. Нескольких товарищей для внутренней охраны я получил, точно не помню, как будто непосредственно из партийного комитета или из ЧОНа. Одного из них я встретил в Москве, примерно в <19>31 году (тогда он, очевидно, был комсомольцем, в настоящее время не знаю, вернее не помню, партийный ли он), это Нетребин Николай Викторович, в настоящее время кончил или кончает один из техникумов, как будто транспортный и, кроме того, товарищ Черняк, это товарищ из внешней охраны, кончающий Промакадемию, и кроме того я видел т. Стрекотина, пулеметчик внизу дома. Еще двух товарищей мне называли из внутренней охраны, живущих в настоящее время в Москве, но видеть мне их не довелось. Весь отряд, как внешней, так и внутренней охраны, за исключением, вероятно, отдельных товарищей, оставленных для охранения и вывоза имущества из дома особого назначения, были отправлены на фронт.

Набрав нужный штат внутренней охраны, мы приступили к действительной подготовке охраны, организовали нужную сигнализацию, связь с постами, комендатурой и т. д., добыли пулеметы и др. оружие, организовали соответственным образом посты, дежурство и т. д. Я приступил к работе с внешней охраной. Я собирал ее вместе с лучшими товарищами внутренней охраны и этим самым, во-первых, удалось приблизить внешнюю охрану к внутренней. Нужно сказать, что по существу мы были на своеобразном военном фронте, причем на ответственном тогда участке и, если принять во внимание грозившие нам опасности с разных сторон, то те отношения, которые установили между руководством внутренней охраны, с одной стороны, и внешней — с другой (до моего прихода), были совершенно нетерпимы, т. к. не обеспечивали абсолютной необходимой надежной и дружной работы этой единой по существу охраны.

 

Проведенная работа среди охраны дала нам, как показало дальнейшее, нужные для дела результаты. За все время (пусть это очень короткий промежуток, но он был так насыщен событиями) я не помню случая, чтобы пришлось прибегнуть к репрессивным мерам. Были отдельные случаи, но это уже в последний момент и, к сожалению, в среде отдельных товарищей внутренней охраны, но об этом ниже.

Итак, несмотря на то, что у нас при наличии близости фронта, т. е. почти на носу, работа велась вплоть до 16-го ночи так, как будто мы никуда не собирались.

4) Как содержался бывший царь Николай и семья, каков был режим, распорядок, питание и т. д.

Нужно прежде всего прямо сказать, что когда будет в свое время описана правда (а не брехня белогвардейцев), будущий читатель увидит, что великий класс, пришедший на смену царизму и буржуазии, даже в отношении своих злейших врагов руководствовался только мерами, которых требовали интересы защиты революции. Разве можно найти в истории дореволюционной и, особенно, после первой победившей пролетарской революции, подобные факты содержания арестованного врага в условиях, какие не снились в так называемой свободной жизни представителям победившего класса. Особняк в несколько комнат с необходимой обстановкой, полная свобода в помещении, обслуживающий персонал, постоянный врач, ежедневная прогулка и т. д. и т. п. Чего большего могли желать люди, на что большее могли претендовать арестанты, выпившие за свою жизнь моря человеческой крови. Может возникнуть вопрос, зачем же такое великодушие, откуда оно? В том то и дело, что победивший великий класс, руководствуется не местью, а только революционной необходимостью.

По части питания. Они, во-первых, получали обед, ужин из советской столовой, т. е. из столовой Горсовета, во-вторых, значительный период они много получали всяких продуктов из женского монастыря, это последнее, надо полагать, им было разрешено в целях обнаружения связи с организациями, принимавших меры к их освобождению, что и подтвердилось впоследствии. Правда, не все приносимое им передавалось, но все же немало и им перепадало. В-третьих, у них, очевидно, немало было всяких запасов, привезенных из Тобольска. Там, как известно, они имели массу денег и жили почти по-царски. Надо, кстати сказать, что после расстрела, было обнаружено, например, большое количество великолепнейших папирос, которыми, насколько помню, я наделил значительным количеством всю охрану. Были всякие другие запасы. Были, надо сказать, некоторые излишества, совершенно ничем себя не оправдывавшие. Например, на руках у них, когда я пришел, оказалось много ценностей. Увидев это, я внес предложение вышестоящим товарищам сделать общий обыск их вещей, но почему-то с этим не согласились, тогда я собрал только то, что было на руках. Все отобранное я сложил в их же шкатулку, опечатал и оставил Николаю на хранение. Ежедневно на утренней проверке он был обязан эту шкатулку предъявлять. С производством обыска, вероятно, не согласились потому, во-первых, что таковой был произведен раньше, а, во-вторых, потому, что дело близилось к развязке. Однако эта неосторожность могла многого стоить, а по ликвидации их это доставило немало хлопот. Очень много хлопот это создало и в момент ликвидации. Дочери и сама А. Ф. были в панцирях из бриллиантовых вещей. Подробнее об этом я скажу ниже.

Утренней проверкой, которую я установил, как обязательную, А. Ф. была очень недовольна, т. к. она обычно в это время находилась еще в постели. Ходатаем по всяким вопросам выступал доктор Боткин. Так и в данном случае, он явился и просил — нельзя ли утреннюю проверку приурочить к ее вставанию. Я, разумеется, предложил передать ей, что или ей придется мириться с установленным временем независимо от того, что она в постели, или нет, или вовремя вставать. И, кроме того, сказать ей, что они как арестанты могут быть проверяемы в любое время дня и ночи.

Особое неудовольствие вызвало со стороны Александры Федоровны, когда в одно из окон, выходившее на Вознесенский проспект, вставили железную решетку (в другие окна решетки не успели приготовить или вставить, точно не помню, но было это уже при мне) и по этому поводу ко мне приходил доктор Боткин. Единственный раз, насколько помню, Николай просил разрешения придти в комендатуру (там был шкаф с книгами, выбрать себе какую-то книгу).

Пользовались они ежедневно прогулкой. А. Ф. не всегда ею пользовалась. Гуляли они по 11/2 часа, сравнительно в большом саду, прилегавшем к дому. Однако все прогулки они ждали с нетерпением. Обычно прогулка, насколько помню, происходила после обеда от 21/2 до 4 часов, и если это почему-то задерживалось, кто-либо из дочерей прибегали спросить: “А что, скоро на прогулку?” и убегали с радостью и кричали в дверь, что скоро идем гулять. Отправлялись они на прогулку, обычно так: Алексей, как известно, был больной, он страдал гемофилией, в этот период у него болела нога, Николай его выносил на руках, а кто-либо из дочерей везли коляску. Там Алексей играл с поваренком и, кроме того, он развлекался с маленькой собачкой. Выходили они все гулять в том, в чем ходили дома, а А. Ф., если выходила гулять, то более или менее наряжалась и обязательно в шляпе. Нужно сказать, что она не в пример остальным, при всех своих “выходах” старалась сохранить всю свою важность и прежнее достоинство, конечно, настолько, насколько это ей позволяло положение арестованной. На прогулке, кроме охраны рядовой, так сказать, бывал всегда Павел Медведев. Вели они себя на прогулках довольно оживленно, гуляли, девицы иногда даже бегали. Гуляли дочери вдвоем или с Николаем. В присутствии матери они себя чувствовали, по-видимому, менее свободно.

Лично мне их наблюдать пришлось очень мало, во-первых — короткий промежуток пребывания, во-вторых, постоянная занятость, почти всегда все время дня и ночи или я, или Никулин были обязательно на месте, отлучались, то один, то другой, лишь в случаях крайней необходимости. Но раза два, вероятно, я на прогулке их наблюдал. В помещении — постоянно, но тут разумеется, многого не увидишь в качестве начальства.

 

Общее впечатление от их жизни такое: обыкновенная, я бы сказал мещанская семья, за исключением А. Ф. и, пожалуй, Татьяны, — жалкое. Сколько-нибудь долгое пребывание с ними, люди слабой настороженности, могли быстро потерять бдительность. Сам Николай выглядел как захудалый офицеришка, пропойца. Всякий увидев его, не зная, кем он был, никто бы не сказал, что этот человек был много лет царем такой огромной страны. В царское время ходил такой анекдот: “По улице в Петрограде шли двое и вели между собой какой-то разговор, один из них крикнул:

— Дурак!

Тут вмиг подскочил какой-то полицейский чин и придрался.

— Вы кого это дураком ругаете.

Тот отвечает:

— Да мы тут между собой разговариваем.

— Да, знаем вас, между собой, мы знаем, кого вы ругаете, ведь у нас в стране один дурак, следуйте за мной”.

И вот, если б в семье Николая было произнесено слово “дурак”, то никто не усомнился бы, что это относится именно к нему, а не к кому другому. Потому, что ни про детей, ни про А. Ф., этого сказать нельзя. Несмотря на колоссальное наличие всяческих вещей: платья, обуви, белья и т. д., Николай, например, носил чиненые сапоги, Алексей и девицы были все время очень просто одеты, девицы почти постоянно что-нибудь чинили, штопали и т. д. И причем порою это делали в коридоре, точнее в прихожей или приемной комнате, причем тут вели чинку, то одна, то другая из дочерей.

Надо думать, что все это делалось неспроста, все это, вероятно, имело своим назначением, попытки расположить своей простотой людей охраны.

Если мы вспомним, что разложение имело место, что Боткин ходил ко мне с разными жалобами на ухудшившееся к арестованным отношение, на строгость режима и т. д., то цель расположения к себе простотой имела известный успех. Почему они выходили со своим штопаньем в приемную комнату? Дело в том, что местом постоянного пребывания были отведенные им комнаты, которые замыкались приемной и рядом расположенным помещением коменданта, а уборная находилась в коридоре, тут же и ванная комната.

Людям охраны, кроме коменданта, в комнаты входить не разрешалось и они туда не входили, следовательно, образ жизни арестованных внутри помещения они видеть не могли. Не могли также с ними сталкиваться. В коридоре и приемной стояли часовые и, следовательно, это было единственное место, где они могли, так сказать, встречаться с охраной.

Но тут они должны были проходить не задерживаясь, поэтому единственная возможность (а это надо отнести к нашему недосмотру) показать, так сказать, в домашнем обиходе. Это выйти в приемную, латать и этим обратить на себя внимание.

Мне известен единственный случай, о котором мне рассказал один товарищ из внутренней охраны — латыш. На прогулке в саду к нему обратилась, кажется, Ольга:

— Вы нас видели, знали раньше?

Он ответил:

— Да, я вас видел там-то, на таком-то параде, я служил в таком-то гренадерском полку.

Тогда Ольга обратилась к Николаю и крикнула:

— Папа, вот это наш гренадер.

На этом разговор оборвался. Причину обрыва разговора не помню. Так что попытки разговаривать, несомненно, были. Но случаев и возможностей для этого было мало. И поскольку делать этого не разрешалось, то думаю, что это выполнялось в мой период, т. к. народ внутренней охраны был подобран и, кроме того, я и помощник всякий разговор в приемной и в коридоре могли всегда услышать.

Декрет о свободе вероисповедания был к ним в целости применен, они могли сколько им было угодно молиться сами и даже с помощью попов. Однажды через того же Боткина они обратились ко мне с просьбой разрешить им отслужить “обедницу”. Я обратился в Облисполком, мне сказали, что это уже практиковалось и что можно и на этот раз разрешить, было это за несколько дней до казни.

Приехали, точнее привезли попа, дьякона со всей амуницией, они в помещении комендатуры начали облачаться и т. д. Я им говорю, что вот мол нужно отслужить обедницу, но что никаких разговоров лишних и без лишнего растягивания дела. Дьякон ответил: “Мы это живо обкрутим, нам это привычно”. И действительно, они это сравнительно быстро проделали. И мне, грешным делом, пришлось быть участником этой обедницы до конца. Не обижены они были и по части культуры. Мы им давали, насколько помню, газету “Уральский Рабочий”. Какие-то были преинтересные моменты в связи с читкой этой газеты, но что именно, я никак восстановить в памяти не могу.

5) Казнь Николая и семьи и всех приближенных, которые неотлучно оставались с ними.

Предполагалось, что если бы время позволило, был бы организован суд над ними. Но как выше уже было сказано, что фронт с начала июля приближался все ближе и ближе, и наконец, уже находился в 35—40 верстах, это неизбежно приближало и развязку.

Постольку, поскольку это являлось тогда вопросом большой политической важности и без разрешения центра не мог быть разрешен, а т. к. и положение фронта также зависело не только от Урала, а от возможностей центра (ведь к этому времени централизация Красной армии все больше и больше концентрировалась). Связь и разговоры по этому вопросу с центром не прекращались. Примерно числа 10 июля уже было решение на тот случай, что если б оставление Екатеринбурга стало неизбежным. Ведь только этим и можно объяснить, что казнь без суда была дотянута до 16 июля, а Екатеринбург был окончательно оставлен 25—26 июля, причем эвакуация Екатеринбурга была проведена в полном, так сказать, порядке и своевременно. Примерно того же 10, 11 июля мне Филипп сказал, что Николая нужно будет ликвидировать, что к этому надо готовиться.

 

По части методов ликвидации мы ведь опыта таких дел не имели, т. к. такими делами до этого не занимались и поэтому, немудрено, что тут было немало и смешного в проведении этого дела, особенно еще и потому, конечно, что всякие опасности и близость фронта, усугубляли дело. Он мне сказал: “Отдельные товарищи думают, чтоб провести это более надежно и бесшумно, надо проделать это ночью, прямо в постелях, когда они спят”. Мне показалось это неудобным, и сказал, что мы подумаем, как это сделать и приготовимся.

15 июля утром приехал Филипп и сказал, что завтра надо дело ликвидировать. Поваренка Седнева (мальчик лет 13) убрать и отправить его на бывшую родину или вообще в центр РСФСР. Также было сказано, что Николая мы казним и официально объявим, а что касается семьи, тут, может быть, будет объявлено, но как, когда и каким порядком, об этом пока никто не знает. Значит все требовало сугубой осторожности, возможно меньше людей, причем абсолютно надежных.

15 <июля> же я приступил к подготовке, т. к. надо было это сделать все быстро. Я решил взять столько же людей, сколько было расстреливаемых, всех и собрал, сказав в чем дело, что надо всем к этому подготовиться, что как только получим окончательные указания, нужно будет умело все провести. Нужно ведь сказать, что заниматься расстрелами людей, ведь дело вовсе не такое легкое, как некоторым это может казаться. Это ведь не на фронте происходит, а так сказать, в “мирной” обстановке. Тут ведь были не просто кровожадные люди, а люди, выполнявшие тяжелый долг революции. Вот почему не случайно произошло такое обстоятельство, что в последний момент двое из латышей отказались — не выдержали характера.

16 <июля> утром я отправил под предлогом свидания с приехавшим в Свердловск дядей мальчика, поваренка Седнева. Это вызвало беспокойство арестованных. Неизменный посредник Боткин, а потом и кто-то из дочерей справлялись, куда и зачем, надолго увели Седнева. Алексейде за ним скучает. Получив объяснение, они уходили как бы успокоенные. Приготовил 12 наганов, распределил кто кого будет расстреливать. Тов. Филипп предупредил меня, что в 12 часов ночи приедет грузовик, приехавшие скажут пароль, их пропустить и им сдать трупы, которые ими будут увезены, чтоб похоронить. Часов в 11 вечера 16 <июля> я собрал снова людей, раздал наганы и объявил, что скоро мы должны приступить к ликвидации арестованных. Павла Медведева предупредил о тщательной проверке караула снаружи и внутри, о том, чтобы он и разводящий все время наблюдали сами в районе дома и дома, где помещалась наружная охрана, и чтобы держали связь со мной. И что уже только в последний момент, когда все будет готово к расстрелу, предупредить, как часовых всех, так и остальную часть команды, что если из дома будут слышны выстрелы, чтобы не беспокоились и не выходили из помещения и что уж если что особенно будет беспокоить, то дать знать мне через установленную связь.

 

Только в половине второго явился грузовик, время лишнего ожидания не могло уж не содействовать некоторой тревожности, ожидание вообще, а главное, ночи-то короткие. Только по прибытии или после телефонных звонков, что выехали, я пошел будить арестованных.

Боткин спал в ближайшей от входа комнате, он вышел, спросил, в чем дело, я ему сказал, что нужно сейчас же разбудить всех, т. к. в городе тревожно и им оставаться здесь вверху опасно и что я их переведу в другое место. Сборы заняли много времени, примерно минут 40. Когда семья оделась, я повел их в заранее намеченную комнату внизу дома. Этот план мы очевидно продумали с тов. Никулиным. Тут надо сказать, что не подумали своевременно о том, что окна шум пропустят и второе — что стенка, у которой будут поставлены расстреливаемые — каменная и, наконец, третье — чего нельзя было предусмотреть, это то, что стрельба примет беспорядочный характер. Этого последнего не должно было быть потому, что каждый будет расстреливать одного человека, и что все, следовательно, будет в порядке. Причины последнего, т. е. безалаберной стрельбы, выяснились позже. Хотя я их предупредил через Боткина, что им с собой брать ничего не надо, они, однако, набрали какую-то разную мелочь, подушки, сумочки и т. д. и, кажется, маленькую собачку.

Спустившись в комнату (тут при входе в комнату справа очень широкое, чуть не во всю стену окно), я им предложил встать по стенке. Очевидно, они еще в этот момент ничего себе не представляли, что их ожидает. А. Ф. сказала: “Здесь даже стульев нет”. Алексея нес на руках Николай. Он с ним так и стоял в комнате. Тогда я велел принести пару стульев, на одном из которых по правой стороне от входа к окну, почти в угол села Александра Федоровна. Рядом с ней, по направлению к левой стороне от входа, встали дочери и Демидова. Тут посадили рядом на кресле Алексея, за ним шли доктор Боткин, повар и другие, а Николай остался стоять против Алексея. Одновременно я распорядился, чтобы спустились люди и велел, чтобы все были готовы, и что каждый, когда будет подана команда, был на своем месте. Николай, посадив Алексея, встал так, что собой его загородил. Сидел Алексей в левом от входа углу комнаты, и я тут же, насколько помню, сказал Николаю примерно следующее, что его царственные родственники и близкие как в стране, так и заграницей, пытались его освободить, а что Совет рабочих депутатов постановил их расстрелять. Он спросил: “ЧТО?” и повернулся лицом к Алексею, я в это время в него выстрелил и убил наповал. Он так и не успел повернуться лицом к нам, чтобы получить ответ. Тут вместо порядка, началась беспорядочная стрельба. Комната, хотя и очень маленькая, все однако могли бы войти в комнату и провести расстрел в порядке. Но многие, очевидно стреляли через порог, т. к. стенка каменная, то пули стали лететь рикошетом, причем пальба усилилась, когда поднялся крик расстреливаемых. Мне с большим трудом удалось стрельбу приостановить. Пуля кого-то из стрелявших сзади прожужжала мимо моей головы, а одному, не помню, не то в руку, ладонь, не то палец задела и прострелила. Когда стрельбу приостановили, то оказалось, что дочери, Александра Федоровна и, кажется, фрейлина Демидова, а также Алексей, были живы. Я подумал, что они попадали от страху или, может быть, намеренно и потому еще живы. Тогда приступили достреливать (чтобы было поменьше крови, я заранее предложил стрелять в область сердца). Алексей так и остался сидеть окаменевши, я его пристрелил. А дочерей стреляли, но ничего не выходило, тогда Ермаков пустил в ход штык, и это не помогло, тогда их пристрелили стреляя в голову. Причину того, что расстрел дочерей и А. Ф. был затруднен, я выяснил уже только в лесу.

Покончив с расстрелом, нужно было переносить трупы, а путь сравнительно длинный, а как переносить? Тут кто-то догадался о носилках (вовремя не догадались), взяли из саней оглобли и натянули, кажется, простыню. Проверив, все ли мертвы, приступили к переноске. Тут обнаружилось, что будут везде следы крови. Я тут же велел взять имевшееся солдатское сукно, положили кусок в носилки, а затем выстелили сукном грузовик. Принимать трупы я поручил Михаилу Медведеву. Это бывший чекист и в настоящее время работник ГПУ. Это он вместе с Ермаковым Петром Захаровичем должны были принять и увезти трупы. Когда унесли первые трупы, то мне, точно не помню кто, сказал, что кто-то присвоил себе какие-то ценности. Тогда я понял, что, очевидно, в вещах, ими принесенных, имелись ценности. Я сейчас же приостановил переноску, собрал людей и потребовал сдать взятые ценности. После некоторого запирательства двое, взявших их, ценности вернули. Пригрозив расстрелом тем, кто будет мародерствовать, этих двоих отстранил, и сопровождать переноску трупов поручил, насколько помню, тов. Никулину, предупредив о наличии у расстрелянных ценностей. Собрав предварительно все, что оказалось в тех или иных вещах, которые были ими захвачены, а также и сами вещи, отправил в комендатуру. Тов. Филипп, очевидно, щадя меня (т. к. я здоровьем не отличался), предупредил меня, чтоб не ездил на “похороны”, но меня очень беспокоило, как хорошо будут скрыты трупы. Поэтому я решил поехать сам и, как оказалось, хорошо сделал, иначе все трупы были бы непременно в руках белых. Легко понять, какую спекуляцию они развели бы вокруг этого дела.

Распорядившись все замыть и зачистить, мы примерно около 3 часов, или даже несколько позже, отправились. Я захватил с собой несколько человек из внутренней охраны. Где предполагалось схоронить трупы, я не знал, это дело, как я говорил выше, поручено было, очевидно, Филиппом тов. Ермакову (кстати сказать, т. Филипп, как мне в ту же ночь сказал, кажется, Медведев Павел, он его увидел, когда бегал в команду, ходил все время вблизи дома, немало, вероятно, беспокоившись, как тут все пройдет), который и повез нас куда-то в В<ерх>-Исетский завод. Я в этих местах не бывал и не знал их. Примерно в двух — трех верстах, а может быть больше от Верх-Исетского завода, нас встретил целый эскорт верхом и в пролетках людей. Я спросил Ермакова, что это за люди, зачем они здесь, он мне ответил, что это им приготовленные люди. Зачем их было столько, я и до сих пор не знаю, я услышал только отдельные выкрики: “Мы думали, что нам их сюда живыми дадут, а тут оказывается мертвые”. Еще, кажется, версты через три — четыре, мы застряли с грузовиком среди двух деревьев. Тут некоторые из людей Ермакова на остановке стали расстегивать кофточки девиц и снова обнаружилось, что имеются ценности, и что их начинают присваивать. Тогда я распорядился приставить людей, чтобы никого к грузовику не подпускать. Застрявший грузовик не двигался с места. Спрашиваю Ермакова: “А что ж, далеко место им избранное?” Он говорит: “Недалеко, за полотном железной дороги”. А тут, кроме того, что зацепились за деревья, еще и место болотистое. Куда не идем, все топкие места. Думаю, пригнал столько людей, лошадей, хотя бы телеги были, а то пролетки. Однако, делать нечего, нужно разгружать, облегчать грузовик, но и это не помогло. Тогда я велел грузить на пролетки, так как ждать дольше время не позволяло, уже светало. Только, когда уже рассветало, мы подъехали к знаменитому “урочищу”. В нескольких десятках шагов, от намеченной шахты для погребения, сидели у костра крестьяне, очевидно, ночевавшие на сенокосе. В пути на расстоянии также встречались одиночки, стало совершенно невозможно продолжать работу на виду у людей. Нужно сказать, положение становилось тяжелым, и все может пойти насмарку. Я еще в это время не знал, что и шахта-то ни к черту не годится для нашей цели, а тут еще эти проклятые ценности, что их достаточно много, я еще в этот момент не знал, да и народ для такого дела Ермаковым был набран никак не подходящий, да еще так много. Я решил, что народ надо рассосать. Тут же я узнал, что отъехали мы от города верст примерно 15—16, а подъехали к деревне Коптяки в двух-трех верстах от нее. Нужно было на определенном расстоянии оцепить место, что я и сделал. Выделил людей и поручил им охватить определенный район и, кроме того, послал в деревню, чтобы никто не выезжал с объяснением того, что вблизи чехословаки. Что сюда двинуты наши части, что показываться тут опасно, затем, чтобы всех встречных заворачивали в деревню, а упорно непослушных расстреливать, если ничего не поможет. Другую группу людей я отправил в город как бы за ненадобностью. Проделав это, я велел загружать трупы, снимать платье, чтобы сжечь его, т. е. на случай уничтожить вещи все без остатка и тем как бы убрать лишние наводящие доказательства, если трупы почему-либо будут обнаружены. Велел разложить костры; когда стали раздевать, то обнаружилось, что на дочерях и А. Ф., на последней я точно не помню, что было, тоже как на дочерях, или просто зашитые вещи. На дочерях же были лифы, так хорошо сделаны из сплошных бриллиантовых и др. ценных камней, представлявших из себя не только вместилища для ценностей, но и вместе с тем и защитные панцыри. Вот почему ни пули, ни штык не давали результатов при стрельбе и ударах штыка. В этих их предсмертных муках, кстати сказать, кроме их самих, никто неповинен. Ценностей этих оказалось всего около полу-пуда. Жадность была так велика, что на Александре Федоровне, между прочим, был просто огромный кусок круглой золотой проволоки, загнутой в виде браслета весом около фунта. Ценности все были тут же выпороты, чтобы не таскать с собой окровавленное тряпье. Те части ценностей, которые белые при раскопках обнаружили, относились, несомненно, к зашитым отдельно вещам и при сжигании остались в золе костров. Несколько бриллиантов мне на следующий день передали товарищи, нашедшие их там. Как они не досмотрели за другими остатками ценностей, времени у них для этого было достаточно, вероятнее всего, просто не догадались. Надо, между прочим, думать, что кое-какие ценности возвращаются нам через Торгсин, т. к., вероятно, их там подбирали после нашего отъезда крестьяне дер. Коптяки.

Ценности собрали, вещи сожгли, а трупы совершенно голые побросали в шахту. Вот тут-то и началась новая морока. Вода-то чуть покрыла тела, что тут делать? Надумали взорвать шахты бомбами, чтобы завалить. Но из этого, разумеется, ничего не вышло. Я увидел, что никаких результатов мы не достигли с похоронами, что так оставлять нельзя, и что все надо начинать сначала. А что делать? Куда девать? Часа примерно в два дня я решил поехать в город, т. к. было ясно, что трупы надо извлекать из шахты и куда-то перевозить в другое место, так как, кроме того что и слепой бы их обнаружил, место было провалено, ведь люди-то видели, что что-то здесь творилось. У заставы оставил охрану на месте, взял ценности и уехал.

Поехал в Облисполком и доложил по начальству, сколь все неблагополучно. Т. Сафаров, и не помню, кто еще, послушали, да и так ничего не сказали. Тогда я разыскал Филиппа, указал ему на необходимость переброски трупов в другое место. Когда он согласился, я предложил, что-бы сейчас же отправить людей вытаскивать трупы. Я займусь поиском нового места. Филипп вызвал Ермакова. Крепко отругал его и отправил извлекать трупы. Одновременно я поручил ему отвести хлеба, обед, так как там люди почти сутки без сна, голодные, измучены. Там они должны были ждать, когда я приеду. Достать и вытащить трупы оказалось не так просто и с этим немало помучились. Очевидно, всю ночь возились, т. к. поздно поехали. Я пошел в Горисполком к Сергею Егоровичу Чуцкаеву, тогда предгорисполкома, посоветоваться, быть может, он знает такое место. Он мне посоветовал на Московском тракте очень глубокие заброшенные шахты. Я добыл машину, взял с собой кого-то из Обл<астного> ЧК, кажется, Полушина, и еще кого-то и поехали, недоехав версту или полторы до указанного места, машина испортилась, мы оставили шофера чинить ее, а сами отправились пешком, осмотрели место, и нашли, что хорошо, все дело только в том, чтобы не было лишних глаз. Вблизи здесь жил какой-то народ, мы решили, что приедем, заберем его, отправим в город, а по окончании операции отпустим, на том и порешили. Вернулись к машине, а она сама нуждается, чтобы ее тащить. Решил ждать случайно проезжающей. Через некоторое время кто-то катит на паре, остановил, ребята, оказалось, меня знают, спешат к себе на завод. С большой, конечно, неохотой, но пришлось лошадей отдать. Пока мы ездили, возник другой план — сжечь трупы, но как это сделать никто не знает. Полушкин, кажется, сказал, что он знает, ну и ладно, так как никто толком не знал, как это выйдет, а все же имел в виду шахты Московского тракта, и, следовательно, перевозку, решил добыть телеги и, кроме того, у меня возник план в случае какой-либо неудачи, похоронить их группами в разных местах на проезжей дороге.

Дорога, ведущая в Коптяки, около урочища, глинистая, так что если б здесь без посторонних глаз похоронить, ни один бы черт не догадался, зарыть и обозом проехать, получится мешанина и все. Итак три плана. Не на чем ехать, нет машины. Направился я в гараж начальника военных перевозок, нет ли каких машин, оказалась машина, но только начальника, забыл я его фамилию, который, как потом оказалось, был прохвостом и его в Перми, кажется, расстреляли. Начальником гаража или заместителем начальника военных перевозок, точно не помню, был товарищ Павел Петрович Горбунов, в настоящее время зам. Госбанка. Я сказал ему, что мне срочно нужна машина. Он — “А <я> знаю для чего”. И дал мне машину начальника. Я поехал к начальнику снабжения Урала Войкову добывать бензин или керосин, а также серной кислоты, это на случай, чтобы изуродовать лица и, кроме того, лопаты. Все это я добыл. В качестве товарища комиссара юстиции Уральской области я распорядился взять из тюрьмы десять подвод без кучеров. Погрузили все и поехали. Туда же направили грузовик. Сам же я остался ждать где-то запропавшего Полушина, “спеца” по сжиганию. Но прождав до 11 часов вечера, так его и не дождался. Потом мне сообщили, что он поехал ко мне верхом на лошади, я его ждал у Войкова, и что он с лошади свалился и повредил себе ногу, и что поехать не может. Имея в виду, что на машине можно снова засесть, уже часов в 12 ночи, я верхом, не помню, с каким товарищем, я отправился к месту нахождения трупов. Меня тоже постигла беда, лошадь запнулась, встала на колени и как-то неловко припала на бок и отдавила мне ногу, я с час или больше пролежал, пока снова смог сесть на лошадь.

Приехали мы поздно ночью, шли работы по извлечению. Я решил несколько трупов похоронить на дороге. Приступили копать яму. Она к рассвету почти была готова. Ко мне подошел один из товарищей и заявил мне, что несмотря на запрет никого близко не подпускать, откуда-то явился человек, знакомый Ермакова, которого он допустил на расстояние, с которого было видно, что тут что-то роют, так как лежали кучи глины. Хотя Ермаков и уверял, что тот ничего видеть не мог, тогда и другие товарищи, кроме сказавшего мне, стали иллюстрировать, то есть показывать, где тот был и что он несомненно не мог не видеть, так был провален и этот план. Яму решено было реставрировать. Дождавшись вечера, мы погрузились на телегу, грузовик же ждал в таком месте, где он как будто был гарантирован от опасности застрять (шофер был Злоказовский рабочий — Люханов). Держали мы курс на Сибирский тракт, переехав полотно железной дороги, мы перегрузили снова трупы в грузовик и снова засели вскоре, пробившись часа два, мы приближались уже к полуночи, тогда я решил, что надо хоронить то тут, так как нас в этот поздний час вечера действительно никто здесь видеть не мог, единственно кто мог видеть нескольких человек — это был железнодорожный сторож разъезда, так как я послал натаскать шпал, чтобы покрыть ими место, где будут сложены трупы, имея в виду, что единственной догадкой нахождения здесь шпал, будет то, что шпалы уложены для того, чтобы провезти грузовик. Я забыл сказать, что в этот вечер, точнее, в ночь мы два раза застряли. Сгрузив все, вылезли, а второй раз уже безнадежно застряли. Месяца два тому назад, я, перелистывая книгу следователя по чрезвычайно важным делам при Колчаке Соколова, видел снимок этих уложенных шпал, там так и указано, что вот место, уложенное шпалами, для пропуска грузовика. Так что перекопав целый район, они не догадались заглянуть под шпалы. Нужно сказать, что все так дьявольски устали, что уж не хотели копать новой могилы, но как всегда в таких случаях бывает, двое-трое взялись за дело, потом приступили другие. Тут же развели костер и пока готовилась могила, мы сожгли два трупа: Алексея и по ошибке, вместо Александры Федоровны, сожгли, очевидно, Демидову. На месте сжигания, вырыли яму, сложили кости, заровняли, снова зажгли большой костер и золой скрыли всякие следы. Прежде чем сложить в яму остальные трупы, мы облили их серной кислотой, потом спустили в яму, снова залили их серной кислотой, яму завалили, шпалами закрыли, грузовик пустой проехал, несколько утрамбовали шпалы и поставили точку. В 5—6 часов утра, собрав всех и изложив им важность сделанных дел, предупредив, что все должны о виденном забыть и ни с кем никогда об этом не разговаривать, мы отправились в город. Потеряв нас, когда мы уже все кончили, приехали ребята из Обл<астной> ЧК товарищи Исай Родзинский, Горин и еще кто-то.

19 <июля> вечером я уехал в Москву с докладом. Ценности я передал тогда члену Ревсовета III армии Трифонову, их, кажется, Белобородов, Новоселов и еще кто-то сохранили в подвале в земле какого-то домика рабочего в Лысьве и в <19>19 году, когда ехала на Урал комиссия ЦК для организации советской власти на освобожденном Урале, я тогда тоже ехал сюда на работу, ценности тот же Новоселов, не помню с кем извлекли, а Н. Н. Крестинский, возвращаясь в Москву, увез их туда. Когда в <19>21—23 году я работал в Гохране Республики, приводя в порядок ценности, я помню, что одна из жемчужных ниток Александры Федоровны, была оценена в 600 тысяч золотых рублей.

В Перми, где я проводил разборку бывших царских вещей, было снова обнаружено масса ценностей, которые были попрятаны в вещах, до черного белья включительно, а добра всякого было не один вагон.

 

7/II — <19>34 г.

г. Свердловск

Я. М. Юровский

 

источник - http://feb-web.ru/feb/rosarc/ra8/ra8-419-.htm