Домой    Кино    Музыка    Журналы    Открытки    Страницы истории разведки   Записки бывшего пионера      Люди, годы, судьбы...

Забытые имена

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37 38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55

 Translate a Web Page      Форум       Помощь сайту   Гостевая книга   

Список страниц раздела


 
 

 

Иосиф Соломонович - Василий Семёнович Гроссман
 
Святой Василий, не веривший в Бога
 
 
Иосиф Соломонович - Василий Семёнович Гроссман"Вася, ты же Христос", — говорил ему Андрей Платонов. "Я прошу Господа простить меня, если скажу, что Гроссман был святым", — вторил ему Семен Липкин.
 
В жизни Василия Гроссмана и в самом деле есть все атрибуты жития: гонения и мучительная смерть, неколебимая вера и удивительные чудеса.
 
Подобно тому, как первые мученики христианства были детьми Рима и Иудеи, выкормленными молоком древних религий и умершие, чтобы их ниспровергнуть, Василий Семёнович Гроссман был плотью от плоти советского строя. И именно он написал один из самых губительных для этого строя романов, заплатив за свой творческий порыв дорогой ценой.
 
Между тем большую часть жизни Гроссман не верил в Бога вовсе и лишь под конец стал писать это слово как положено — с большой буквы. Да и странно было бы ожидать другого отношения к вопросу от человека с его биографией.
 
Мальчик из Бердичева
 
Он родился в Бердичеве 12 декабря 1905 года. К тому времени Бердичев уже больше полувека имел статус города, но его так и не покинул полудеревенский, провинциальный дух, господствовавший пять веков перед тем. Утки все так же бродили по улицам, базарный торг на Ятках кипел и кричал, а многонациональное население жило серой и одновременно живописной местечковой жизнью.
 
Мальчик, рожденный в еврейской семье, получил подобающие имя и отчество — Иосиф Соломонович. Однако на том его вхождение в иудейский мир практически исчерпалось.
 
По-еврейски Гроссман знал лишь несколько слов, слышанных в детстве на бердичевских улицах. Зато прекрасно владел французским: во-первых, его преподавала мама, а во-вторых, два года мальчик провел в Швейцарии.
 
Его библейское имя тоже вскоре было забыто благодаря русской няне. Родительское "Йося" она переделала в русское "Вася", да так прочно, что даже отец с матерью скоро звали сына только Васей — и в письмах, и в разговорах. Гроссман начал привыкать к своему будущему литературному псевдониму задолго до того, как стал писателем.
 
В детстве он о писательстве не мечтал, а, как и множество мальчиков, жаждал унаследовать профессию папы-инженера. Родители Гроссмана расстались вскоре после его рождения, но у Васи не прерывались отношения с отцом.
 
2
 

1936. Василий Гроссман

 

Соломон Осипович был поначалу убежденным социал-демократом. После раскола партии остался с меньшевиками, однако от партийной работы отошел. Тем не менее во время революции 1905 года принимал активное участие в подготовке восстания в Севастополе. Специальности же не изменил, работал инженером-химиком на шахтах Донбасса.
 
Именно в Донбассе, на шахте "Смолянка-2" в 1929 году начал работу и Василий, успевший к тому времени закончить химическое отделение физмата Первого Московского государственного университета, жениться на девушке по имени Галя и родить с ней дочь.
 
Брак распался быстро: Василий учился в Москве, а Галина в Киеве. "...Женился, и неделю-две поживем вместе, а потом длиннейшие месяцы разлуки", — писал Гроссман отцу. А вскоре стало ясно, что он готов расстаться не только с молодой женой, но и с новообретенной профессией.
 
В 1933 году, разведясь с Галей, он вернулся из Донбасса в Москву, чтобы учиться новому делу — литературе
 
Счастливый и влюбленный
 
Первый настоящий успех помощнику главного инженера карандашной фабрики имени Сакко и Ванцетти, коим в 1934 году работал Василий, принес рассказ о беременном комиссаре гражданской войны, рожающей ребенка в осажденном белополяками Бердичеве.
 
Комиссар Гроссмана осмелилась не только забеременеть и родить, но и, неожиданно для самой себя, полюбить своего нежеланного сыночка Алешу (хотя и несколько меньше, чем революцию).
 
"Как прикажете понимать, неужели кое-что путное все-таки удается напечатать?" — воскликнул по поводу появившегося рассказа Михаил Булгаков. Сам же автор рассказа "В городе Бердичеве" в ту пору искренне полагал, что в советской стране только путное всегда и печатают. Двадцатидевятилетний Гроссман оставил карандашную фабрику и принялся писать.
 
Четырехстраничный рассказ о комиссаре Вавиловой стал для него пропуском к Горькому, о чем в те годы мечтал каждый начинающий писатель. Гроссман побывал на даче у Алексея Максимовича через месяц после выхода рассказа. А уже к 1936 году выпустил два сборника рассказов и в 1937-м был принят в Союз советских писателей.
 
2
 

Семен Липкин, подружившийся с Гроссманом как раз в те годы, напишет после: "Когда мы с Гроссманом познакомились, я чувствовал, что он счастлив". Наверное, так в самом деле и было. Высокий, кудрявый, черноволосый и синеглазый Гроссман нравился женщинам.
 
Он любил хорошую выпивку и вкусную закуску, а когда смеялся, на щеках его появлялись ямочки. "Смеялся он в те годы часто, не то что потом", — вспоминал Семен Липкин. Рассказы Гроссмана, выходившие регулярно, тоже нравились.
 
И критикам, и читателям. "Получил вчера первый читательский отзыв из Донбасса с шахты 'Холодная балка'. 'Глюкауф' им понравился. Группа эсперантистов предлагает перевести его на язык 'эсперанто'. Представляю, какой у него получится вид после этого", — полушутя писал он отцу.
 
Гроссман-журналист наотрез отказывался писать о том, чего не видел и не пережил сам. А потому за годы войны побывал и в окопах на передовой, и в кабине истребителя.
 
3
 
И хотя уже тогда в биографии Гроссмана были некоторые обстоятельства, вполне могшие представлять угрозу не только стремительно начавшейся писательской карьере, но и самой жизни, провидение до поры его берегло.
 
Дело в том, что крестными Гроссмана в литературе стали Иван Катаев и Николай Зарудин. Именно они принесли в "Литературную газету" оказавшийся столь успешным рассказ. Именно они и группа "Перевал", в которую входили оба, стала первой литературной средой, в которую окунулся Гроссман.
 
В 37-м перевальцы были уничтожены почти полностью. От иных не осталось даже фотокарточки. Но с Гроссманом судьба обошлась иначе. Каток, размоловший "Перевал", остановился на самом подъезде, а начинающий писатель стал свидетелем одного из самых удивительных чудес в своей жизни.
 
4
 
Незадолго до разгрома "Перевала" Гроссман влюбился — в жену одного из своих новых литературных друзей Бориса Губера. Ольга Губер оставила мужа и двух маленьких сыновей и ушла к Гроссману. Когда она приходила навестить мальчиков, младший, шестилетний, встречал ее рыданиями, неистово крича: "Ты плохая мама! У всех мамы хорошие, а ты плохая".
 
"Я полна жалости к Губеру и к детям, что она сделала, безумная! Разве ее чувство так глубоко и серьезно? ... Забрать жену, мать двух детей, можно в том случае, если уж очень глубоко любишь. И у приятеля! Ох, болит у меня душа", — писала мать Гроссмана его отцу. Последовавшие вскоре события показали, как Василий любил Ольгу.
 
В 37-м в числе других перевальцев Бориса Губера арестовали, а вскоре пришли и за его женой. В тот же вечер Василий Семенович забрал к себе мальчиков, Мишу и Федю, которых отказались брать родственники. А на следующий день принялся писать письма и ходить куда только можно, доказывая всем, вплоть до наркома Ежова, что Ольга Михайловна Губер лишь по недоразумению числится супругой арестованного Бориса Губера, а на самом деле давно стала его, Гроссмана, женой.
 
Он боролся за Ольгу почти год. И "вытащил" жену из тюрьмы, и дети остались с ними. Борису Андреевичу Губеру повезло меньше — он погиб. В середине войны в эвакуации в Чистополе погиб и старший сын Миша — снаряд разорвался во дворе военкомата во время занятий с допризывниками. А Федор вырос. Носит фамилию Губер и пишет о Гроссмане необыкновенно тепло.
 
Благородный и неудобный
 
В биографии Гроссмана нет недостатка в таких историях, полных чистого и совершенно неброского благородства. До войны он дружил с критиком Александром Иосифовичем Роскиным. Есть фотография: Роскин и Гроссман на ялтинской набережной в мае 1941 года.
 
Спустя несколько месяцев Роскин, ушедший в ополчение, пропадет без вести в боях под Москвой. Его 14-летняя дочь Наташа, еще раньше потерявшая мать, останется одна на свете. И Гроссман, единственный из друзей Роскина, разыщет ее и будет опекать...
 
На фронте он упорно сторонился охоты за трофеями и стеснялся попросить себе новую шинель, продолжая три года подряд ходить в одной и той же, совершенно невозможной — изодранной, заляпанной глиной и залитой бензином...
 
2
 
Когда потоки грязи лились на Пастернака, Гроссман написал ему письмо, полное внимания и теплоты... И несмотря на эту щепетильную порядочность, скромность и даже стеснительность Гроссмана, бытовало мнение, что у него тяжелый характер.
 
Как-то раз ему домой позвонил заместитель главного редактора "Нового мира" Кривицкий, которого Гроссман не жаловал. Когда трубку сняла Ольга Михайловна, Кривицкий откровенно обрадовался: "Как я рад, что попал на вас! Зная сложный характер Василия Семеновича, думал, он меня пошлет по матушке".
 
Гроссман и в самом деле не чурался крепкого слова. С теми, кого не уважал или презирал, мог быть колючим, язвительным, упрямым. При этом любил говаривать, что всем подряд нравятся только полные синеглазые блондинки, а он к их числу не принадлежит... Вспоминая Василия Семеновича, Наталья Роскина утверждала, что в последний раз он улыбнулся еще перед Великой Отечественной войной.
 
Как многие чистые люди, Гроссман бывал удивительно простодушен и легковерен. Однажды перестал разговаривать со своим лучшим другом только потому, что с чужих слов узнал о его якобы неподобающих высказываниях. Потом раскаивался, просил прощения...
 
И все же самым тяжелым для многих оказывались вовсе не неулыбчивость или язвительность Гроссмана, а как раз его благородство, проба которого была столь высока, что дотянуться до этой планки могли единицы. Недотянувшиеся же утешались рассказами о том, как неуступчив и неуживчив бывает Василий Семенович.
 
3
 

Когда разразился шабаш вокруг романа "За правое дело", больнее других Гроссман переживал отступничество Твардовского, бывшего в ту пору редактором "Нового мира". Его Гроссман искренне уважал и за талант, и за порядочность. К тому же Александр Трифонович еще так недавно и, что страшнее всего, так искренне признавался автору романа в любви, хвалил его, пробивал публикацию...
 
Обозлившись тогда на претензии Гроссмана, Твардовский спросил его в сердцах: "Ты что хочешь, чтобы я партийный билет на стол положил?" "Хочу", — честно признался Гроссман...
 
Но главным пострадавшим из-за своего характера всегда был сам Гроссман. Он не позволял себе поступиться порядочностью даже в мелочах, даже в самую тяжелую минуту.
 
Сидя без копейки после изъятия "Жизни и судьбы", он получил заказ на перевод романа одного армянского писателя. Но, прежде чем ухватиться за этот спасательный круг, предупредил: "Буду переводить, если роман не подлый".
 
А вернувшись из очаровавшей его Армении, написал по впечатлениям небольшую повесть "Добро вам", которую отдал в "Новый мир". Когда повесть уже стояла в сверстанном номере, цензура попросила убрать единственный абзац, касавшийся истребления евреев во время войны.
 
Гроссман отказался — повесть сняли из набора. А ведь он уже годы не видал в печати своих произведений, горько шутя, что для него листы с версткой все равно что асфальт для Робинзона.
 
4
 

Василий Гросман. Гимнастерка в морщинах, сползающие очки, пистолет топором болтается на незатянутом ремне..." Главный редактор "Красной звезды" поначалу и слышать не хотел о том, чтобы отправлять Гроссмана на фронт

И на фронт он мог в общем-то не ходить: был освобожден от военной обязанности из-за туберкулеза, которым болел в Донбассе.
 
Чтобы понять, сколь невоенным человеком он был, достаточно прочитать воспоминания тогдашнего редактора "Красной звезды" генерала Давида Иосифовича Ортенберга: "Выглядел он как-то не по-военному, и гимнастерка в 'морщинах', и очки, сползавшие к кончику носа, и пистолет, висевший топором на незатянутом ремне..."
 
Редактор вообще побоялся вначале отпускать его на фронт. Но близорукий писатель с "топором висевшим пистолетом" наотрез отказывался писать очерки о том, чего не видел, и лез в самую гущу войны.
 
Блеск и сила его фронтовых очерков были столь очевидны, что Сталин, откровенно не любивший Гроссмана и до войны собственноручно вычеркнувший его из списка претендентов на Сталинскую премию, дал распоряжение перепечатать из "Красной звезды" написанную Гроссманом статью "Направление главного удара".
 
Узнав об этом, Илья Эренбург сказал автору: "Теперь вы можете получить все, о чем попросите". Но Василий Гроссман привычки просить не имел.
 
Позже слова из этого очерка были высечены на мемориале Мамаева кургана, а статья Гроссмана "Треблинский ад" распространялась отдельной брошюрой в качестве документа от обвинения на Нюрнбергском процессе.
 
Удивительно, но Гроссман, ушедший на фронт в августе 41-го и демобилизованный осенью 45-го, ни разу не был ранен. Этот факт, как и неожиданное освобождение жены в 37-м, можно зачислить в разряд чудес.
 
Как и положено настоящим чудесам, они были прологом к испытаниям. После войны для Василия Гроссмана началось истинное хождение по мукам. Оно тоже завершилось чудом, но — после его смерти.
 
Боящийся и бесстрашный
 
 
Василий Гроссман и Илья Эренбург на фронте. 1943 г.
При всей своей трагичности судьбы писателей, погибших в дыму репрессий, напоминают гибель под колесами поезда, который просто переехал человека всего лишь потому, что тот попался на пути.
 
История же послевоенной жизни Гроссмана — это история битвы со взбесившимся адским паровозом, который ожесточенно и целенаправленно ездил взад и вперед по его судьбе без малого два десятка лет.
 
Победить паровоз не было никакой возможности, и оставалось стараться как можно дороже продать свою жизнь. Гроссман старался изо всех сил, как старались на войне солдаты, выстреливавшие патроны до последнего и бросавшиеся после врукопашную.
 
То, что Гроссмана мало печатали, было половиной беды. Даже опубликованные, его книги подвергались растерзанию одна за другой. В 1946 году разгромлена пьеса "Если верить пифагорейцам", в 1949-м уничтожен готовый тираж "Чёрной книги", посвященной геноциду евреев.
 
Для Гроссмана, чья мать погибла в гетто в Бердичеве, эта книга была не просто литературной работой... А в начале 50-х настала очередь романа о Сталинграде, задуманного Гроссманом еще на войне.
 
2
 
Слишком многое в Гроссмане, писавшем этот роман, еще оставалось и от мальчика, учившегося в Единой трудовой школе в Бердичеве, и от юноши, работавшего воспитателем в коммуне беспризорных, и от инженера, на глазах которого рубили уголь стахановцы, и от корреспондента "Красной звезды"...
 
Его окрепший талант рвался к правде, как рвалось наружу дитя из чрева беременной Вавиловой. Но так же, как и она, Гроссман еще не в силах был поверить, что "нечто", живущее в нем и будящее внутри боль, и есть подлинная, настоящая, истинная жизнь.
 
Следы насилия, учиненного над текстом романа "За правое дело", до сих пор видны на его теле, как шрамы. Сам, своими руками Гроссман кромсал роман в соответствии с указаниями "сверху". Дал ему новое название (первоначально роман назывался "Сталинград"), вписывал куски о руководящей роли партии и Верховного главнокомандующего. Видеть их больно и страшно, особенно когда знаешь, что насилие это оказалось напрасным и никого не спасло.
 
Журнал "Новый мир" опубликовал "За правое дело" в четырех номерах в конце 1952 года. А спустя положенный срок, после первых хвалебных рецензий, в феврале 1953-го в "Правде" появилась двухподвальная статья Михаила Бубеннова, сровнявшая роман с землей.
 
Среди той гадости, что выплеснулась следом и на роман, и на автора, почти не нелепой выглядит даже просьба одного из издательств, уже собравшегося выпускать "За правое дело" отдельным изданием, вернуть полученный аванс — "в связи с неожиданно обнаружившейся антисоветской сущностью книги".
 
Тон и напор статей был таков, что Гроссман стал всерьез опасаться ареста и постарался на некоторое время исчезнуть из поля зрения погромщиков. Конец зимы и начало весны 53-го он провел на станции Ильинская Казанской железной дороги, на даче все у того же верного в любых обстоятельствах Семена Липкина. Липкин ездил за продуктами и мыл посуду, а Гроссман варил густой суп с картошкой и макаронами. Длинные вечера коротали за картами.
 
3
 
В один из таких вечеров на дачу приехала жена Гроссмана. Рассказала, что ему звонил Фадеев, хотел встретиться, поговорить. Как выяснилось после, он пытался предложить публично покаяться, повиниться в авторском недомыслии. Гроссман отказался.
 
Василий Гроссман не был бесстрашным воителем со злом. Обычный человек из плоти и крови, он не был обделен и инстинктом самосохранения. Мало кто знал, например, что Гроссман боялся переходить широкие московские улицы и площади.
 
И этот детский страх перед автомобилями, и наивное бегство на дачу после разгрома романа подтверждают, что святой все-таки был человеком. И, как положено человеку, испытывал страх. Но лишь до той поры, пока этот естественный страх не подминал под себя страх еще больший и глубокий.
 
Гроссман умирал мучительно и долго. Ему вырезали пораженную раком почку, но болезнь тотчас принялась за легкие. Все лето 1964 года с алыми от кровохаркания губами он задыхался в узкой как гроб палате Первой градской больницы.
 
Незадолго до смерти, очнувшись от забытья, но еще плутая в его клубах, Василий Семенович спросил дежурившую около него Анну Самойловну Берзер: "Ночью меня водили на допрос... Скажите, я никого не предал?". Вот на этом страхе предать, потерять себя, опоганить собственную веру в добро, он и держался — даже тогда, когда казалось, что держаться абсолютно невозможно.
 
Любимый и виноватый
 
О смерти Сталина Гроссман узнал все на той же ильинской даче. Пришла помогавшая отшельникам по хозяйству женщина и сказала, что Сталин хворает. По стремительно темнеющему лесу друзья подались на станцию за газетой: терпеть до утра не хватило сил. Газетный киоск был заперт, но на стенде висела "Правда", подтверждая обнадеживающие вести.
 
Не сразу, но понемногу после смерти Сталина критика потеплела к роману "За правое дело". Его издали отдельной книгой, причем несколько издательств подряд. Гроссман получил гонорар. И немедленно засел за вторую часть дилогии, даже не позаботившись "пристроить" несколько новых рассказов.
 
Отныне каждый рабочий день его жизни приближал катастрофу... Однако, прежде чем она разразилась, Гроссману предстояло еще одно испытание: он вновь полюбил. Его последней любовью стала женщина, носившая особенное, знаковое для писателя имя...
 
2
 
На чудом уцелевшем экземпляре рукописи "Жизни и судьбы" сохранилось посвящение автора, теперь воспроизведенное и в многочисленных изданиях. Свой роман он посвятил матери, которую любил горячо и в смерти которой постоянно себя винил: считал, что должен был во что бы то ни стало вывезти ее из Бердичева до того, как город заняли немцы. До конца жизни Гроссман хранил в конверте две фотографии.
 
На одной он был снят с мамой еще мальчиком. А на другой, сделанной немецким офицером, был изображен ров под Бердичевым, полный человеческих тел. Там же, в конверте лежали и два письма, написанных им уже умершей матери. Одно датировано 1950 годом, когда в редакции журнала почти год уже лежал роман "Сталинград", о котором не было ни слуху, ни духу. Второе написано в 1961-м, вместившем в себя сразу две страшные для Василия Семеновича даты: двадцатилетие смерти матери и изъятие "Жизни и судьбы".
 
Маму Василия Семеновича звали Екатериной Савельевной. В ее честь он назвал и свою дочку Катю, которая после развода осталась с его бывшей женой и, часто гостя у бабушки в Бердичеве, чудом не разделила ее страшную судьбу. Это же роковое имя носила и Екатерина Васильевна Заболоцкая, ставшая последней трагической любовью Василия Гроссмана.
 
В 1948 году их семьи оказались соседями: и Гроссманы, и Заболоцкие получили квартиры в новом поселке творческой интеллигенции, выросшем на срезе угла между Беговой улицей и Хорошевским шоссе. Небольшие, на четыре и восемь квартир коттеджи, выстроенные в конце войны пленными немцами и когда-то стоявшие в чистом поле, и сейчас живы, но теперь окружены зеленью разросшихся деревьев.
 
3
 

Заболоцкая Екатерина Васильевна

Проведший семь лет в заключении, Николай Заболоцкий освободился в 1944 году , и для его семьи квартира на Беговой была первым собственным пристанищем после бесконечных скитаний по баракам и чужим дачам. Екатерина Васильевна была несказанно счастлива...
 
Те, кто стал свидетелями этой любви, до сих пор избегают о ней говорить. Слишком мучительным было все, что происходило между четырьмя людьми, судьба которых завязалась в неразрешимый узел. Обе семьи были когда-то построены на настоящем, искреннем чувстве.
 
И Заболоцкая, с 1938 года ждавшая арестованного мужа с двумя детьми на руках, и Гроссман, на удивление приятелям остававшийся на фронте верным жене, не хотели новых испытаний. Но и перестать любить друг друга не могли. Как это часто бывает, они не сумели порвать ни семейных, ни любовных уз.
 
В 1958 году Заболоцкая овдовела, Гроссман под конец жизни поселился недалеко от метро "Аэропорт" один, по-холостяцки... Во время его смертельной болезни Ольга Михайловна и Екатерина Васильевна по очереди навещали его. Но жить вместе с женщиной, которой отдан последний жар его сердца, Василию Семеновичу было не суждено.
 
Он и она стали Виктором Штрумом и Марьей Ивановной Соколовой из "Жизни и судьбы". И мужество Гроссмана, непоказное и стесняющееся самого себя мужество истинного героя, вновь дало ему силы. Силы рассказать о своей последней любви всю ее горькую правду...
 
Гонимый и воскрешенный
 
 
 

Семен Израилевич Липкин

К концу 1959 года роман "Жизнь и судьба" был в основном окончен. "Я не переживаю радости, подъема, волнений. Но чувство... смутное, тревожное, озабоченное... Прав ли я? Это первое, главное. Прав ли перед людьми, а значит, и перед Богом? А дальше уж второе, писательское — справился ли я?" Именно в этом письме, отправленном из Коктебеля, он впервые написал слово "Бог" с прописной буквы.
 
В нем же грубовато и вместе с тем пронзительно горько и пророчески пошутил: "Придумал я народную пословицу: 'Рано пташечка запела, вырвут яйца из гнезда'. Но это так, не думы, а вообще..."
 
Отдавая перепечатанный машинисткой роман Семену Липкину, Гроссман просил его ответить на два вопроса: есть ли хоть малейшая возможность, что роман напечатают, и какие места стоит снять заранее.
 
Друг был прям: никакой надежды на публикацию. Уважая просьбу Василия Семеновича, он все же отметил некоторые "опасные" места. Но "Жизнь и судьба" не из тех романов, которые можно "спасти" купюрами.
 
Правда о жизни людей и мира вышла из-под пера Гроссмана, не сообразуясь с доводами рассудка, осторожности, того же инстинкта самосохранения, наконец...
 
Так лава идет через жерло вулкана, разрывая его на части. И погибающий вулкан не в силах противостоять, потому что единственное, данное от Бога предназначение вулкана — пропускать лаву.
 
Похоже, и сам автор в глубине души сознавал, что судьба романа предрешена. Но тем не менее отдал рукопись в журнал "Знамя". Возможно, в очередной раз сказалось удивительное простодушие Гроссмана.
 
2
 
 
Полгода стояла звенящая тишина, в которой, как перед грозой, сгущалось злобное электричество. В один из осенних вечеров 1960 года Заболоцкая и Семен Липкин в один голос посоветовали сохранить экземпляр романа в безопасном месте.
 
Хмурясь, Гроссман молча отдал Семен Липкин три светло-коричневые папки. Уже после смерти Василия Семеновича стало известно, что тогда же он отдал еще один экземпляр своему институтскому другу Вячеславу Лободе...
 
А в феврале 1961-го в квартиру Гроссмана на Беговой пришли "нехорошие люди", как сказала о них домработница Наташа. "У него что, больное сердце?" — поинтересовался один у невестки Гроссмана Ирины и заботливо посоветовал дать сердечное. Второй вежливо спросил, где туалет...
 
К концу короткого февральского дня у автора были изъяты машинописные экземпляры, рукопись, все черновики и эскизы, имеющие отношение к "Жизни и судьбе". (Интересно, что повесть "Все течет", вчерне написанная Гроссманом уже тогда, тоже содержавшая достаточно "крамолы" и после вышедшая на Западе, визитеров ничуть не заинтересовала.)
 
Экземпляры были изъяты у машинистки и в редакции "Нового мира" — Твардовский очень просил дать ему хотя бы почитать роман.
 
А экземпляр, отданный в "Знамя", органам предоставил сам редактор журнала Вадим Кожевников.
 
Уходя, вежливые мужчины потребовали у Гроссмана подписку о неразглашении произошедшего. Гроссман не дал.
 
3
 
 
Ему оставалось жить чуть больше трех лет. За эти годы он смог увидеть в печати только несколько рассказов, "пробитых" с титаническим трудом.
 
Он пытался спасти "Жизнь и судьбу", писал Хрущеву: "Нет правды, нет смысла в нынешнем положении, в моей физической свободе, когда книга, которой я отдал свою жизнь, находится в тюрьме, ведь я ее написал, ведь я не отрекался и не отрекаюсь от нее.
 
Прошло двенадцать лет с тех пор, как я начал работу над этой книгой. Я по-прежнему считаю, что написал правду, что писал ее, любя и жалея людей, веря в людей. Я прошу свободы моей книге". После этого Гроссмана принял Михаил Суслов.
 
Разговаривая, Суслов, романа, видимо, не читавший, то и дело заглядывал в две объемистые рецензии, подготовленные референтами. Когда речь зашла о возвращении рукописи, Суслов сказал, что "не стоит и думать".
 
Меньше чем через два года после ареста романа Гроссман заболел. В ночь на 15 сентября 1964 года его не стало. Урна с прахом Василия Семеновича Гроссмана захоронена на Троекуровском кладбище.
 
Последующая история спасения и воскрешения "Жизни и судьбы" хорошо известна. Даже те, кто никогда не интересовался Гроссманом и его творчеством, наверняка слыхали и о том, как семья Вячеслава Ивановича Лободы хранила черновой вариант романа в авоське, и о том, как, запершись в ванной своей квартиры, Андрей Дмитриевич Сахаров перефотографировал беловик романа, сохраненный Семеном Липкиным, и о том, как Владимир Войнович тайно вывозил эти пленки на Запад.
 
Бесстрашие многих людей, бесстрашие той же пробы, что и у самого Гроссмана, помогло совершиться последнему чуду святого Василия, который большую часть своей жизни не верил в Бога
Источник

 
Дополнительно по теме:
 
Авдеев Сергей, Братерский Александр. Жизнь и смерть Павлика Морозова
Белоусенко Александр. Василий Семёнович Гроссман
Ефимов Борис. И дольше века длится день
Lib.ru. Василий Гроссман
Рассадин Станислав. Мы все вышли из ливреи Фирса
Симкин Яков. Круглый стол без кавычек
Синельников Михаил. Однажды в “Знамени”...
Суворов Дмитрий. Все против всех
Шлаен С.О. Из истории стукачей...
 

Постановление Президиума Правления Союза советских писателей СССР «О романе В. Гроссмана „За правое дело“ и о работе редакции журнала „Новый мир“»

Информация Отдела науки и культуры ЦК КПСС о заседании партийной группы Правления ССП СССР по рассмотрению решения Секретариата ЦК КПСС «Об ошибках журнала „Новый мир“»

источник- http://www.pseudology.org/evrei/Grossman_Vasily.htm


 

ВАСИЛИЙ ГРОССМАН — СОКРАТ ИЗ БЕРДИЧЕВА

В 2008-2010 гг. в Польше вышли из печати три книги Василия Гроссмана, показывающие его величие как человека и писателя, а также актуальность его творчества на пороге XXI века. Нижеследующий текст возник как отклик на эти публикации1.

 
Василий Гроссман

Свой родной городок Бердичев, где в сентябре 1941 г. нацисты убили его мать, русский еврей Василий Гроссман (1905-1964) пронес в сердце до конца жизни. Его дебютантский рассказ «В городе Бердичеве» (1934) — это воистину литературная жемчужина. Но по-настоящему крупным, урожденным писателем Гроссман проявил себя лишь в 1941-1946 гг., работая военным корреспондентом «Красной звезды». В самом начале, еще летом 1941 г., он видел отступление Красной армии и бегство на восток огромных людских масс из Белоруссии и Украины, территорию которых молниеносно занимали немцы. Потом Гроссман находился в Сталинграде всё время, пока город осаждали немцы. Его репортаж «Направление главного удара» (от 20 ноября 1942) был по указанию самого Сталина перепечатан в «Правде» — хотя завистливый к чужой славе диктатор писателя так никогда и не полюбил, — а в 60 е годы цитату из этого произведения даже высекли на знаменитом памятнике Родине-Матери на Мамаевом кургане:

«Железный ветер бил им в лицо, а они всё шли вперед, и снова чувство суеверного страха охватывало противника: люди ли шли в атаку, смертны ли они?»

Однако в январе 1943 г. Гроссман, к своему великому огорчению, неожиданно получил приказ немедленно покинуть Сталинград, а в этот город, чтобы описать конец ужасающей победоносной битвы, послали Константина Симонова, по-видимому, в значительно большей степени подходившего власти. Гроссман тем временем направился в Калмыкию, только что освобожденную от нацистов, и мог наблюдать эти места еще до того, как туда вступил Лаврентий Берия с карательными подразделениями НКВД, чтобы провести выселение всей нации за «сотрудничество калмыков с гитлеровцами».

В июле 1943 г. Гроссман находился на Курской дуге, в первой половине 1944 г. — на освобождаемой Украине (в Бердичеве, Одессе), где ранее нацисты — иногда, увы, с помощью местного населения — уничтожили почти всех евреев. В июне-июле 1944 г. он был в Восточной Белоруссии во время большого наступления Красной армии под кодовым названием «Багратион». Вскоре после этого писатель побывал в Люблине и Майданеке, потом в Треблинке под Варшавой. Одним из первых советских репортеров он вступил в январе 1945 г. в столицу Польши, начисто разрушенную нацистами, видел там руины гетто. Из Варшавы вместе с армией он двинулся в Лодзь, Познань и пересек границу Германии, в феврале 1944 г. дойдя до Одера, последней большой реки перед Берлином. В апреле-мае 1945 г. Гроссман был свидетелем взятия Берлина, куда, кстати, приехал в спешке из какого-то вынужденного отпуска в Москве — через Минск, Брест и вновь Варшаву...

Будучи фронтовым корреспондентом, Гроссман прославился как честный наблюдатель и глубокий мыслитель. Его военные и написанные сразу после войны тексты систематически издавались в СССР брошюрами и книгами; среди них такие, как «Народ бессмертен» (1942), где он описал и катастрофическое поражение Красной армии в 1941 г., и храбрость солдат и народа, «Треблинский ад» (1944), «Сталинградская быль» (1945) «Годы войны» (1945). И еще в 1943 г. вышел его рассказ «Старый учитель» — вообще первое в мировой литературе художественное произведение о Катастрофе. Добавим, что все названные тексты едва ли не сразу выходили и по-польски.

Однако многие военные репортажи Гроссман напечатать не смог: их задержала цензура — не исключено, что по личному распоряжению Сталина, который имел обыкновение первым читать тексты важнейших военных корреспондентов.

 

Бабий Яр, Бердичев, деревни под Одессой

В 2008 г. в Польше вышла в переводе с английского и русского необычайная книга «Писатель на войне. Василий Гроссман на боевом пути Красной Армии. 1941-1945», которую подготовили к печати Энтони Бивор и Люба Виноградова. Из этой книги мы можем узнать, что осознание себя как еврея (хотя и русского еврея — до мозга костей) появилось у писателя лишь в 1943 г., когда он впервые услышал о массовом уничтожении евреев в Бабьем Яру под Киевом. В течение двух дней, 29 и 30 сентября 1941 г., немцы расстреляли там 34 тысячи евреев. Потом были «поля смерти» под Бердичевом на Волыни, где в январе 1944 г., уже после освобождения города, Гроссман с ужасом смотрел на следы убитых там 30 с лишним тысяч евреев; а среди них были его мать и родные. В голове у него не укладывалось, что в этом истреблении соседей принимали участие некоторые украинцы.

Гроссман еще в 1943 г. рассчитывал, что «Красная Звезда» опубликует его литературный «кадиш» «Украина без евреев», но эти надежды оказались тщетными. Газета не приняла текст, и он появился только в печатавшейся на идише еженедельной газете «Эйникайт», органе Еврейского антифашистского комитета.

Почему Сталин не позволял публиковать произведения, описывающие уничтожение евреев гитлеровцами? Надо полагать, причин было по меньшей мере две. Во-первых, вождь не желал довести до всеобщего сведения, что в этих преступлениях участвовало и какое-то из ответвлений «советского народа»; во-вторых, он не хотел, чтобы общество было информировано о каком-то особо сильном страдании любой конкретной нации, а уж тем более — евреев... Цензура конфисковала и другую статью Гроссмана — «Убийство евреев в Бердичеве», — которая, однако, позднее была опубликована в знаменитой «Черной книге».

В начале марта 1944 г. писателя перевели в штаб 3 го Украинского фронта, который в апреле 1944 г. освободил Одессу. Все города на побережье Черного моря обороняла главным образом 3 я румынская армия. Кто помнит, что сегодняшнюю юго-западную Украину тогда оккупировали румыны? Гроссман-репортер был и там до боли честен, он беззвучно плакал над убитыми независимо от их национальности, патетически осуждал преступников, но умел заметить и мягкость румынских оккупантов, которая всё-таки временами имела место.

Кроме того Гроссман встретил в Одессе человека, в жизнь и судьбу которого на протяжении последних лет было трудно поверить:

«Евреи. Айзенштат Амнон — сын знаменитого раввина из местечка Островец. Ему спасла жизнь русская девушка, скрывала его у себя в комнате больше года. Его рассказ. Гетто в Варшаве. Восстание. Оружие передавали поляки. Польские евреи носили белую ленту. Бельгийские и французские евреи носили желтую ленту... Треблинка под Варшавой. Лагерь уничтожения евреев. Под баней была камера с движущимися ножами. Тела рубили на куски, а затем сжигали. Горы золы по 20-25 метров. В одном месте евреев загнали в пруд, заполненный кислотой. Крики были так страшны, что окрестные крестьяне покинули дома... 58 000 одесских евреев были сожжены заживо в Березовке [местности, расположенной в 80 км к северу от Одессы]. Часть — в вагонах, часть вывели на поляну и, облив бензином, сожгли».

А из рассказа секретаря обкома Рясенцева писатель узнал и зафиксировал, что местом мучительной казни евреев была и Доманевка, расположенная в 40 км к северо-востоку от Березовки. Казни осуществлялись там руками украинской полиции, и ее начальник лично убил 12 тысяч человек.

Но Василий Гроссман не был бы собою, если не рассказал бы о румынском маршале Ионе Антонеску, который не разделял антисемитских взглядов нацистов и сумел защитить от смерти горстку одесских евреев. Действовать он мог только в весьма ограниченной степени, так как Германия предоставила румынам в районе Одессы не более чем полуавтономную военную власть, да и то лишь после того, как уже почти все евреи были там перебиты. Именно тогда, в ноябре 1942 г., Антонеску издал закон, дарующий евреям права, и массовые казни, длившиеся весь 1942 год, прекратились. Ранее особо бесчинствовал следователь, одесский юрист, русский, — он для развлечения убивал по 8-9 человек в день. Это называлось «ходить на охоту». Евреев убивали партиями. Пулеметным огнем. Детей бросали живыми в рвы, устланные горящей соломой.

 

А где был Бог?

В военных рассказах и репортажах Гроссмана, а также в его записной книжке много глубоких мыслей и афоризмов в духе (неосознанно) Паскаля и Чаадаева. Автор пишет о судьбах женщин на войне, о разных национальностях в Красной армии: об украинцах и калмыках, на первых порах сотрудничавших с немцами, об узбеках, которых вроде бы презирали как солдат. В более разрозненных записях Гроссман приводит немецкую фронтовую «остроту» из окопов: «Русь, давай узбека на румына менять», а Бивор и Виноградова по-деловому комментируют, что узбеков — справедливо или нет — считали самыми худшими солдатами Красной армии, подобно тому, как немцы под Сталинградом относились с явным презрением к своим румынским союзникам.

Поразительны отрывки о жизни и смерти в крайних ситуациях. В самом начале 1942 г. Гроссман находился вместе с 37 й армией на Юго-Западном фронте, к юго-востоку от Харькова. Он чуть-чуть знал этот район, так как до войны работал горным инженером в Донбассе. И встретил там капитана Козлова, который до войны обучался пению в Московской консерватории:

«Козлов рассказывает мне, как осенью 1941 года в Брянском лесу он по ночам пел перед немецкими окопами арии из классических опер; немцы обычно, послушав немного, начинали бить из пулеметов по певцу, может быть, им просто не нравилось его пение».

Писатель и певец вели по ночам — словно «русские мальчики» у Достоевского — разговоры о жизни и смерти.

«Козлов говорит: “Я сказал себе: всё равно я убит, и не всё ли равно, сегодня или завтра это будет. И живу я после этого решения легко, просто и даже чисто как-то. На душе очень спокойно, в бой хожу совершенно бесстрашно, ничего не жду, твердо знаю, что человек, командующий мотострелковым батальоном, должен быть убит, выжить не может. Если бы не эта вера в неминуемость смерти, мне было бы плохо и, вероятно, я не мог бы быть таким веселым и спокойным и храбрым в бою”».

Козлов, сам по происхождению еврей, не мог также удержаться на фронте от таких замечаний:

«Козлов сказал мне, что, по его мнению, евреи недостаточно хорошо воюют, он говорит, что они воюют обыкновенно, а евреи в такой войне, как эта, должны воевать как фанатики».

Гроссман, будучи честным наблюдателем, зафиксировал много случаев, когда солдаты Красной армии, в том числе иногда и офицеры тоже, явно либо тайно выражали веру в Бога или же в вихре войны отвергали символы веры:

«Красноармеец Голяперов заявил: «Буду принимать присягу только с крестом»... Коммунист Евсеев потерял блокнот. Красноармейцы этот блокнот нашли. В нем хранилась переписанная молитва... Помог на своем грузовике доехать к священнику его дочери и внучке, со всем барахлом. Царский прием, ужин, водка. Священник рассказывает, что к нему часто заходят молиться красноармейцы и командиры. Недавно у него был майор... Старуха хозяйка: “Кто его знает, есть бог или нет, я и молюсь ему, работа нетрудная, кивнешь ему два раза, может и примет”».

И противоположные случаи:

«В пустых избах вывезено всё, остались лишь иконы. Непохоже на некрасовских мужиков, которые из огня выносили иконы, а всё добро отдавали пожару».

Злит и раздражает только назойливый и даже несколько наивный комментарий редакторов: «Нет, однако, уверенности в том, было ли сказано солдатам о более терпимом подходе Сталина к православной церкви перед лицом угрозы для Родины»... Так, словно бы солдаты могли вообще быть такими метафизическими оппортунистами, чтобы верить или не верить в Бога исключительно с целью понравиться Сталину!.. Бивор, к сожалению, все свои комментарии размещает наравне с гроссмановским текстом, даже начертанием шрифта они не выделяются. Не помешало бы выказывать побольше скромности, ибо ведь это же всего только компетентные «ремарки» к писавшемуся кровью военному репортажу...

А вот в заключение еще один из самых красивых и наиболее метких военных афоризмов Гроссмана, тоже фигурирующий в обсуждаемой публикации:

«Русский человек на войне надевает на душу белую рубашку. Он умеет жить грешно, но умирает свято. На фронте у многих чистота помыслов и души, у многих какая-то монашеская скромность».

 

Два поздних шедевра

Однако же Василий Гроссман вошел в историю литературы главным образом как автор двух поздних произведений, которые смело можно внести в перечень шедевров русской и всей европейской прозы XX века. Первое из них повесть «Всё течет», написано в 1955-1963 гг., второе — эпопея «Жизнь и судьба» — было окончено в 1960 году. Этот роман, изъятый в 1961 г. КГБ, был приговорен в СССР к истреблению. Михаил Суслов, в ту пору главный идеолог партии, вроде бы сказал писателю, что подобные произведения получат право существования в СССР через каких-нибудь 200 лет. Однако оба сочинения — вопреки марксистам, зато в полном согласии с духом свободы — в период 1970-1980 гг. увидели свет по-русски на Западе, во Франкфурте-на-Майне и в Лозанне. А мир наконец-то услышал тогда о великом российском эпическом писателе, возрождающем традиции русской гуманистической прозы XIX века — Толстого, Достоевского и Чехова... Гроссман писал о делах, которым мы современники, и поэтому он всё более актуален и понятен теперь, в начале нашего XXI столетия. А роман «Жизнь и судьба», очень слабо присутствующий в России XXI века, почти незримый, — это, вне сомнения, один из величайших романов Европы XX века.

 

Всё течет...

Сам я впервые услышал о Василии Гроссмане от Анджея Дравича, который на мой студенческий вопрос, был ли Сталин, этот тотальный преступник, учеником Ленина или же изменником, предавшим его идеалы, ответил не колеблясь: «Он был сметливым, восприимчивым учеником; и первым это показал в своих романах Василий Гроссман, следующим стал Александр Солженицын, а потом Надежда Мандельштам». Разговор состоялся в Кракове в 1981 г., когда на Западе уже знали оба «цензурно непроходимых» в ПНР произведения Гроссмана. Не стану скрывать, что я задал тот вопрос в надежде услышать от Дравича как раз такой ответ. Тогдашние времена — взрывное возникновение и расцвет «Солидарности» — были счастливыми для познания мира, всё труднее удавалось верить в миф доброго, хорошего Ленина...

Когда в 1984 г. благодаря подпольному издательству «Круг» и переводу Ольги Сияновой (Веры Беньковской) я читал уже самого Гроссмана — его повесть «Всё течет», — меня особенно тронул тот фрагмент, где речь идет о Ленине с его нетерпимостью и фанатичной верой, которая довела до того, что масштабы рабства в недавней империи царей возросли. Этот же вождь революции, как утверждал Гроссман с поразительной для своего времени проницательностью, не только огородил Россию колючей проволокой, натянутой в тайге, но и стал также образцом для нацистов, которые в свою очередь растянули проволоку вокруг Освенцима. Однако главным — наряду с Гитлером — тотальным преступником XX века Гроссман признал Иосифа Сталина. Чудовищную коллективизацию русской деревни и искусственно вызванный страшный Голодомор на Украине он считал таким же преступным геноцидом, как и Катастрофу еврейского народа... Огромное впечатление производит тот фрагмент повести «Всё течет», где автор анализирует феномен «трех Сталиных» в одном лице — сначала как «сановного азиата», затем русского революционера, который на практике осуществлял рожденные в Европе идеи, и, наконец, как жандарма и полицейского чина, живьем перенесенного в СССР из царской России.

Гроссмановский заключительный вывод по поводу России, однако, в своей глубинной сущности оптимистичен, невзирая на обоснованное утверждение писателя о том, что

«... после смерти Сталина дело Сталина не умерло. Так же в свое время не умерло дело Ленина. Живет построенное Сталиным государство без свободы».

Однако смысл рассуждений Гроссмана заключается в другом фрагменте:

«Со свободой, во имя которой началась в феврале русская революция, Сталин не мог до конца дней своих справиться кровавым насилием. И азиат, живший в сталинской душе, пытался обмануть свободу, хитрил с ней, отчаявшись добить ее до конца. (...) Она совершалась вопреки ленинскому гению, вдохновенно сотворившему новый мир. Свобода совершалась вопреки безмерному, космическому сталинскому насилию. Она совершалась потому, что люди продолжали оставаться людьми».

Итак, в отличие от Солженицына — и, по моему мнению, более верно — Гроссман считал, что Февральская революция 1917 г. отнюдь не обязательно должна была привести в России к гибельному большевистскому перевороту. Совсем наоборот — в стране царей и рабов, существующей почти тысячу лет, она могла стать проблеском свободы.

 

Каин и Авель

Пожалуй, лишь мы, люди рубежа XX-XXI веков, уже успевшие прочитать более поздние сочинения Солженицына, Мандельштам, Шаламова, Владимова, в состоянии понять гигантский творческий замысел Гроссмана, осуществленный в защиту человека и свободы. Мировоззренчески его творчество, прежде всего «Жизнь и судьбу», можно сравнивать с «Истоками тоталитаризма» Ханны Арендт или с «Открытым обществом» Карла Поппера. Художественно оно сочетает в себе эпический метод Льва Толстого, экзистенциальный способ создания художественного мира у Достоевского и героическую («сизифову») писательскую краткость Чехова.

Гроссман переводился на польский еще с 1944 года. Тогда до нас добрался его сборник «Годы войны» с потрясающим рассказом «Треблинский ад», распространявшимся впоследствии во время Нюрнбергского процесса в качестве обвинительной брошюры. Гроссман не мог еще тогда знать, что в лагере №2 в Треблинке погиб 6 августа 1942 г. Януш Корчак. Но и без этого он констатировал:

«Пришло время задать грозный вопрос: “Каин, где же они, те, кого ты привез сюда?”»

В 1945 г. была опубликована по-польски военная повесть Гроссмана «Народ бессмертен», а в 1950 г. — «Степан Кольчугин». В 1959 г. у нас в Польше издали первую часть сталинградской дилогии, роман «За правое дело», а также сборник из девяти рассказов, среди которых, в частности, были такие произведения, как «В городе Бердичеве», «Старый учитель», «Власов», «Душа красноармейца». Наконец, в 1969 г. на польском языке появился сборник его рассказов под названием «Несколько печальных дней» с маленькими шедеврами вроде новелл «Добро вам! Из путевых заметок», «Лось» или «Дорога». Самое ценное произведение в этом сборнике — «Авель (Шестое августа)» — повествует о сбрасывании атомной бомбы на Хиросиму.

Героями тут выступают обыкновенные (вплоть до этого момента) американские пилоты. Гроссман, который редко обращался к библейским мотивам, на сей раз подчеркивает, что исполнители этого апокалиптического акта были родом из христианской цивилизации. Один из них вспоминает во время полета, что мать читала ему в детстве начальные строки из книги Бытия, а в его воображении рисовалось, как «бог, простерев руку, летел в нераздельном хаосе небес, земли и воды». Когда же бомба была уже сброшена, этому же самому персонажу «припоминается» история человека, относящаяся к моменту перед сотворением мира, к неизвестному для него ранее периоду первобытного хаоса:

«Самолет ощутил удар вызванного им огромного тайфуна. Оглушенный пассажир упал на пол, зажмурился, ему представилось, что небо, земля, вода вновь вернулись в хаос... Так и не победив зла, отцом и сыном которого он является, человек закрыл книгу Бытия...»

Гроссман не принимал объяснений западноевропейских и американских политиков, военных, мыслителей и журналистов, которые уже в первые часы после взрыва доказывали, что он был необходим как расплата и возмездие Японии «за преступления против человечества», а вдобавок еще и парализовал сопротивление Японии и «ускорит приход мира, которого жаждут все матери ради жизни своих детей». Ибо писатель уже тогда отвергал Добро, непосредственным плодом которого является Зло. Он описал четырехлетнего японского мальчика, который просыпается на сером, пасмурном рассвете судного дня и в последний раз видит седые волосы, золотой зуб и слезящиеся глаза бабушки:

«Так ни этот мальчик, ни его бабушка, ни сотни других детей, их мам и бабушек не поняли, почему именно им причитается за Пирл-Харбор и за Освенцим. Но политики, философы и публицисты в данном случае не считали эту частную тему актуальной».

Гроссман — и это, быть может, один из наиболее драматических фрагментов послевоенной европейской литературы XX века — наводит читателя на мысль, что сбрасывание бомбы на Хиросиму было преступным отмщением Авеля Каину. Поэтому он вкладывает в уста одного из персонажей, соисполнителей этого страшного задания, восклицание, выворачивающее наизнанку ситуацию из книги Бытия:

«Авель, Авель, где брат твой Каин?»

 

Сталинградская дилогия

Читая теперь «Жизнь и судьбу» по-польски, кропотливо отслеживая судьбы многочисленных героев — а их здесь, пожалуй, больше, чем в «Докторе Живаго» Пастернака, — надо всё время помнить, что это уже вторая часть гроссмановской дилогии о Сталинградской битве. Первый, столь же объемистый том, озаглавленный «За правое дело», появился с большими проблемами на закате сталинской России (1952). У нас, в переводе Ирены Байковской и Северина Полляка, он вышел под названием «Жизнь и судьбы. За правое дело» в 1959 г. в издательстве министерства национальной обороны. Сегодня уже почти никто этого не помнит, и хорошо, что о той публикации упомянул Адам Поморский в своем содержательном, обличающем любой тоталитаризм предисловии к публикуемому сейчас впервые польскому переводу «Жизни и судьбы». Эссе польского знатока русской культуры носит отчасти строптивое заглавие «Жизнь, а не судьба», что, однако, на сто процентов отражает сущность произведения — «жизнь» как свобода для личности и народов и фаталистическая «судьба» как принуждение во имя государства-молоха, уничтожающего свободу народов и индивида.

Широкая панорама стольких человеческих биографий порождает немалые трудности при чтении, особенно если кто-то хочет во всех подробностях проследить историю главных действующих лиц, понаблюдать за повседневными событиями из их жизни, за суетой и хлопотами самых обычных дел. Для писателя важны не только мировоззрение, участие в великих битвах, трагические дни в «обычном» сталинском или концентрационном гитлеровском лагере. Гроссман отнюдь не облегчил читателю задачу, изложив предшествующие судьбы самых важных героев в первой части дилогии. Теперь мы встречаем их вновь, а кроме них здесь то и дело появляются новые фигуры. В их числе трусы и приспособленцы, обыкновенные люди и герои, старые коммунисты и молодые, бывшие коминтерновцы, меньшевики и эсеры, храбрые воины и сталинские комиссары на фронте, зэки и узники фашистских концлагерей, матери, навсегда потерявшие сыновей, и жены, чьих мужей арестовали, а они сейчас с другими. Есть тут и девушки, обнаруживающие свою первую любовь в мальчике, которого они еще даже хорошенько не узнали, который уйдет на фронт и не вернется. Есть физики и биологи, ленинцы, сталинцы и антисталинцы, люди всех национальностей, на чьей «жизни» оставила свое клеймо роковая заглавная «судьба».

Многие из персонажей имеют реальных прототипов, участвуют в переломных событиях (Гроссман частично брал здесь для себя за образец «Войну и мир»). Действие происходит в самых разных местах Европы, удаленных одно от другого на тысячи километров, — от Германии до Урала. Первый фрагмент произведения рассказывает о людях в нацистском концлагере в Германии, один из последующих изображает рабов в сталинском лагере. Присутствует, разумеется, и Сталинградская битва, ключевой момент в истории Европы и всего цивилизованного мира. Гроссман спрашивает, как же получилось, что «советский народ», победивший в этой страшной кампании, попал после войны в еще большую неволю, а немцы, которые проиграли, сумели установить у себя на Западе демократию. Мы отправляемся также в Казань, Уфу, Самару, в калмыцкие степи, в Киев, «матерь городов русских», теперь занятый немцами, на Урал, который никогда не завоевывался, в Бердичев, где уже в 1941 г. погибла мать Гроссмана, в юности научившая его читать в оригинале французскую литературу.

 

Злое добро и человеческая доброта

Ключ к пониманию главной мысли «Жизни и судьбы» мы находим в середине произведения, в разделе о добре, которое вопреки своим намерениям вело в истории к страшному злу:

«И иногда само понятие такого добра становилось бичом жизни, большим злом, чем зло. (...) Что принесло людям это учение мира и любви?

Византийское иконоборство, пытки инквизиции, борьба с ересями во Франции, в Италии, Фландрии, Германии, борьба протестантства и католичества, коварство монашеских орденов, борьба Никона и Аввакума, многовековый гнет, давивший на науку и свободу, христианские истребители языческого населения Тасмании, злодеи, выжигавшие негритянские деревни в Африке. Всё это стоило большего количества страданий, чем злодеяния разбойников и злодеев, творивших зло ради зла... (...)

Я увидел непоколебимую силу идеи общественного добра, рожденной в моей стране. Я увидел эту силу в период всеобщей коллективизации, я увидел ее в 1937 году. Я увидел, как во имя идеала, столь же прекрасного и человечного, как идеал христианства, уничтожались люди. Я увидел деревни, умирающие голодной смертью, я увидел крестьянских детей, умирающих в сибирском снегу, я видел эшелоны, везущие в Сибирь сотни и тысячи мужчин и женщин из Москвы, Ленинграда, из всех городов России, объявленных врагами великой и светлой идеи общественного добра. Эта идея была прекрасна и велика, и она беспощадно убила одних, исковеркала жизнь другим, она отрывала жен от мужей, детей от отцов».

Так где же у Гроссмана спасение, и существует ли оно вообще? К счастью, нужно ответить на этот вопрос утвердительно — Гроссман искал не столько истину, которая должна сделать людей свободными, сколько доброту, которая лечила души, а заодно и делала свободными:

«И вот, кроме грозного большого добра, существует житейская человеческая доброта. Это доброта старухи, вынесшей кусок хлеба пленному, доброта солдата, напоившего из фляги раненого врага, это доброта молодости, пожалевшей старость, доброта крестьянина, прячущего на сеновале старика еврея. Это доброта тех стражников, которые передают с опасностью для собственной свободы письма пленных и заключенных не товарищам по убеждениям, а матерям и женам».

Так воздавал честь всем живым и умершим Василий Гроссман, которому не было нужды верить в Бога, чтобы поступать хорошо. Он был героическим атеистом под стать Альберу Камю — но его победа над злом во имя доброты и свободы тем более успешна.

______________________

1 Pisarz na wojnie. Wasilij Grossman na szlaku bojowym Armii Czerwonej. 1941—1945. Oprac. Antony Beevor i Luba Winogradowa. Тlum. Maciej Antosiewicz. Warszawa: Magnum, 2008.;

Wasilij Grossman. Zycie i los. Tlum. Jerzy Czech. Рrzedm. Adama Pomorskiego. Warszawa: WAB, 2009.

Wasilij Grossman. Wszystko plynie. Tlum. Wiera Bienkowska. Рrzedm. Roberta Chandlera. Warszawa: WAB, 2010.

источник- Гжегож Пшебинда http://www.novpol.ru/index.php?id=1487 

 

отрывок из фильма "Жизнь и судьба"

 

 Get Adobe Flash player

 


Е.В. Короткова-Гроссман:

«Из противостоЯниЯ с системой отец вышел победителем»

С момента публикации в России романа «Жизнь и судьба» и повести «Все течет» прошло около двадцати лет, однако жизнь и судьба автора этих книг вызывают не меньший читательский интерес, чем истории его героев. О корнях Василия Гроссмана, о его человеческих качествах и особенностях характера рассказывает дочь всемирно известного писателя переводчица и прозаик Екатерина Короткова-Гроссман.

– Екатерина Васильевна, что вам известно об истории рода Гроссман, в частности, о том, откуда пришли они в Бердичев?

– Тут нужно говорить о двух семействах: о Гроссманах и о Витисах. Витис – девичья фамилия матери Василия Семеновича и моей бабушки, Екатерины Савельевны. В старой архивной справке я нашла имя, под которым она была записана при рождении: Малка. В семье Витисов, богатых, образованных купцов, было четыре дочери. По документам у них были еврейские, а в обиходе уже русские имена: Мария, Анна, Екатерина и Елизавета. Моя бабушка получила образование во Франции, а в Бердичеве работала учительницей французского языка. Своего единственного сына она называла Васей, но в его метрике стоит имя, данное при рождении, – Иосиф.

Судя по фамилии, Витисы – евреи из Литвы, по-простому говоря, литваки. Из Прибалтики они перебрались в Одессу. В семейных преданиях фигурирует некий Дувид-Мейр Витис, предприимчивый, крутого нрава человек, основатель семейного купеческого клана. Характерно, что и Витисы, и Гроссманы не из нищеты пробивались в образованное сословие, а от роскоши негоциантов переходили в трудовую интеллигенцию. Как-то отец сказал мне: «Мы не были местечковой шолом-алейхемовской беднотой. Такими, что живут в хибарках и спят вповалку на полу. Это были совсем другие евреи. Они держали собственные конные выезды, жены их носили бриллианты, а дети учились за границей».

– Кем был ваш дед, отец Василия Гроссмана?

– Семен Осипович (Соломон Иосифович) учился в Швейцарии, в Бернском университете. Он получил профессию химика, в начале прошлого века вернулся в Россию и работал на шахтах как горный инженер. Семен Осипович родился в многодетной купеческой семье. Гроссманы были купцами второй гильдии, жили в Бессарабии и занимались хлеботорговлей. По мере того как дети Осипа Гроссмана взрослели, происходило расселение этой большой семьи. Братья и сестры Семена Осиповича эмигрировали до первой мировой войны, большинство – в Америку. Их потомки, американские Гроссманы, живут главным образом в штате Нью-Джерси, ведут родословную, знают о своих российских корнях. Один из них приезжал в Москву в период «оттепели» и виделся с моим отцом. А Семен Осипович остался в России. Думаю, по той причине, что за границей он воспринял социалистические взгляды, вступил в РСДРП и не на шутку увлекся идеями социального преобразования общества. При разделе партии он примкнул к меньшевикам. Известно, что он был одним из организаторов восстания в Севастополе во время революции 1905 года. Впоследствии он вышел из партии.

– Где познакомились родители Василия Гроссмана?

– В Италии. Семен Осипович увел жену от мужа. Бабушка первым браком была замужем за итальянским евреем.

– Романтическая история!..

– Семен Осипович был обаятельным человеком. И многие весьма уже немолодые дамы при встречах со мной с умилением говорили: «Я была знакома с вашим дедушкой. Я так хорошо его помню!» Первый муж моей бабушки был ужасно ревнив, и ей пришлось буквально бежать от него. Просто сказать: «я ухожу к другому» было немыслимо. История и вправду романтичная.

– Брак родителей Василия Гроссмана был заключен под хупой?

– В доме Витисов старинные обряды давно уже не соблюдались. Поколение моих дедушек и бабушек придерживалось атеистических взглядов, как многие интеллигенты той поры. Получив европейское образование, молодые люди отходили от старых обычаев, общаясь друг с другом, разговаривали уже не на идише, принимали вторые, русские имена.

– Сколько времени прожили Семен и Екатерина – они же Соломон и Малка – в Бердичеве и как долго длился их брак?

– Мой отец родился в Бердичеве 12 декабря – а по старому стилю 29 ноября – 1905 года. Ни у бабушки, ни у деда больше не было детей. Не знаю, как долго Семен Осипович оставался в семье, кажется, он довольно быстро уехал, а бабушка, с небольшими отлучками, всю жизнь провела в Бердичеве. Трудно сказать, сколько длился их брак, потому что после разрыва у них сохранились дружеские, очень доверительные отношения. Шла непрерывная переписка, по тону ее трудно понять, писалось это мужу или бывшему мужу.

– Как вы думаете, из-за чего произошел разрыв?

– Дедушка вел кочевую жизнь: как горный инженер, работал в Донбассе, как революционер, создавал и вел марксистские кружки, кроме того, был влюбчив. А бабушка с молодости сильно болела, часто ездила в Одессу, где лечилась в водолечебнице. Сопровождать деда она не могла, в тихом Бердичеве у родителей ей было лучше, чем в Донбассе среди угольной пыли… Но они всю жизнь, вплоть до гибели Екатерины Савельевны в 1941 году, переписывались, и нет даты, фиксирующей их разрыв.

– Василий Гроссман остается с матерью. Как долго он прожил в Бердичеве?

– В Бердичеве он жил недолго. В пятилетнем возрасте Екатерина Савельевна повезла его за границу, какое-то время пробыли во Франции, а потом два года он учился в швейцарском лицее. В самом начале первой мировой войны они вернулись в Россию, в 1914 году отец поступил в приготовительный класс Киевского реального училища. В начале гражданской войны он вместе с матерью вернулся в Бердичев, где учился в бердичевской гимназии и – время настало голодное – подрабатывал пильщиком дров.

– Василий Гроссман понимал идиш?

– Не уверена, что в большой степени. На уровне каких-то общепринятых идиом, поговорок, песен, конечно, понимал, но не думаю, чтобы сам он мог легко на нем объясниться. По крайней мере, я никогда этого не слышала. Скорее всего, и родители его между собой не говорили на идише. Когда в начале 30-х годов я оказалась в доме Витисов и нужно было сказать что-то, чего мне не следовало знать, взрослые переходили на французский. По-видимому, в этих случаях в разговоре осуждалась власть. В доме жили тогда бабушка Екатерина Савельевна, доктор, муж ее покойной сестры, он же владелец дома, и экономка, тоже говорившая по-французски.

– С первой своей женой Василий Гроссман познакомился в Киеве?

– Он и моя мама, Анна Петровна Мацук, вместе учились в киевской профшколе – был такой вариант учебного заведения. Там и познакомились. Мама происходила из черниговских казаков, но в конце XIX века семья переселилась в Оренбург. Там все дети получили хорошее образование. Во время гражданской войны семья вернулась на Украину.

Отец с 1921 по 1922 год учился в Киевском институте народного образования, а в 1923 году перевелся на химическое отделение физико-математического факультета Московского университета.

– К моменту его отъезда в Москву они еще не были мужем и женой?

– Нет, они были еще слишком молоды. Но нравились друг другу, и после отъезда отца в Москву завязалась переписка. В одном из писем он заявил, что их отношения должны быть забыты. Но потом, в конце 20-х, он, студент МГУ, приехал в Киев навестить родных, друзей, увидел маму уже взрослой девушкой, и их роман вспыхнул с новой силой. У них была общая, очень сплоченная компания, одноклассники не могли не собраться, когда Вася Гроссман приехал в Киев.

– Брак их, как и первый брак Семена Осиповича, длился недолго?

– Несколько лет. Поженились они еще студентами, а развелись в 1933 году. Я много думала о причине разрыва. Их ведь связывало очень сильное чувство. Но они оба выросли окруженные большим вниманием и заботой и привыкли к этому. Папа был единственным ребенком, а мама – младшенькая, с большой разницей в возрасте со старшими братьями и сестрами. Конечно, ее баловали, ею восхищались. Короче говоря, оба они привыкли не проявлять, а получать внимание. Я считаю, именно это мешало им ужиться друг с другом. Я хорошо знаю своих родителей. Для отца очень важным было внимание. Внимание к его работе, ко всему, чем он живет. Отзвуки этого рассыпаны по его книгам. Например, с каким восторгом он пишет о женщине, которая внимательна ко всему, даже к тому, что у тебя заболела шея, потому что ты спал в неудобной позе. И он написал о ней, внимательной и заботливой, восторженный монолог. А произносит его герой, похожий на него самого.

– То есть, как писателю, ему необходимы были условия. А женщина может их либо создать, либо разрушить.

– Он еще не был тогда писателем. Что до условий, мама как раз все это умела: создать уют из ничего, готовила очень вкусно. Просто молодые муж и жена обижались друг на друга за недостаток внимания.

– Ваша мама была из семьи казаков. Можно предположить, что, в отличие от поколения своих родителей, Василий Гроссман был ассимилирован и не считал, что его жена должна быть еврейкой?

– У него никогда не было жены-еврейки. Вторая жена, Ольга Михайловна Губер, по одному из родителей была из дворянской среды, по другому – из духовного сословия. Его последняя любовь, Екатерина Васильевна Заболоцкая, – из купеческой семьи. Это все сословия русских людей, кроме сословия купцов, где были разные национальности.

– Уже много написано о том, что Василий Гроссман подвергался преследованию со стороны цензуры, идеологии, партийного начальства. Интересно было бы узнать о его человеческих качествах. И о его женщинах. Ведь это тоже характеризует писателя. Можно ли сказать, что он был любвеобилен?

– Это слово в высшей степени к нему не подходит. Я бы и увлекающимся его не назвала. Отец был человеком сильных чувств, и все три его влюбленности были длительными и глубокими.

– Второму браку Василия Гроссмана тоже предшествовала бурная романтическая история. Ольга Губер была женой писателя Бориса Губера, у них было двое сыновей… Дети остались с отцом.

– Да, сыновья на первых порах остались со своим отцом, Борисом Губером. Мать их навещала. Это был серьезный, прочный брак. Только жить супругам было негде – по приезде из Донбасса у отца долго не было своего жилья в Москве. Их выручила тетка моего отца Елизавета Савельевна Алмаз – некоторое время они жили в ее квартире.

Борис Губер был прозаик, участник литературного объединения «Перевал». Когда начались репрессии, все участники «Перевала» были арестованы. И мальчиков, Мишу и Федю, могли отправить в детский дом как детей «врага народа». Мать их, Ольга Губер – член семьи «врага народа», была арестована. Папа – в то время уже известный писатель – настоял на том, чтобы мальчиков привезли к нему. И оформил над ними опекунство.

После ареста Ольги Губер он писал письма Калинину и в Комиссариат внутренних дел с просьбой пересмотреть дело, убеждал, что она уже несколько лет не член семьи арестованного, а жена Гроссмана. И совершил невозможное – дело на Ольгу Губер закрыли, а ее вскоре выпустили. У меня в архиве лежат характеристики, которые отец дал писателям-«перевальцам», когда его как свидетеля допрашивали в НКВД в связи с этим делом. Он характеризовал их как честных, чистых, преданных своей родине людей. Как человек, дающий показания на арестованных, он был абсолютно безупречен. Это был 1937 год.

– В романе «Жизнь и судьба» есть глава о пожилой интеллигентной женщине, глазном враче, которая погибает в гетто. Прототип героини – мать Гроссмана, ваша бабушка?

– Да, эту главу – о женщине, пишущей сыну письмо перед уходом в гетто, – он создавал, думая о судьбе матери. Бабушка вместе с другими, не сумевшими эвакуироваться, погибла в 1941 году во время немецкой оккупации. Из дома доктора Шеренциса, где я жила ребенком, она ушла в гетто. Но тогда, в 1933-м, до этого было далеко, целых семь лет. Помню, как приехал однажды отец, я ему страшно обрадовалась, а он обнял меня, поднял на вытянутых руках, долго читал мне Чуковского, всячески развлекал меня.

– После войны вы вернулись в Украину?

– После войны мы с мамой и отчимом жили во Львове, где я окончила школу и поступила в университет. Потом переехали в Харьков, где я пошла сразу на 2-й курс Харьковского института иностранных языков, на английское отделение. Экзамены за первый курс сдала сразу, на одни пятерки. Английский язык – моя профессия. Я переводила английскую классическую прозу XIX и ХХ веков.

– Вы в Москве начали переводить английскую прозу?

– Еще раньше, в Донбассе. После института, получив диплом, я решила пойти по стопам отца – поехала в Донбасс, в шахтерский поселок работать в школе учительницей английского языка, а в свободное время переводила Диккенса, Голсуорси. Жила там в тех же условиях, что и все жители поселка.

– Вам хотелось попасть в эту среду?

– Мне хотелось попасть в аспирантуру. И поначалу я была не довольна. Но потом поняла, что это хорошо – пожить в гуще народа, узнать то, чего не знают москвичи. Что касается аспирантуры, то с фамилией Гроссман меня упорно не хотели туда брать. Шла полным ходом кампания по борьбе с «космополитами». Меня рекомендовали в аспирантуру преподаватели Харьковского института иностранных языков. Протестовали против этого парторг и преподаватель марксизма, а он всегда мне только пятерки ставил. Я училась хорошо, моя курсовая получила первую премию на городском конкурсе студенческих научных работ, да и помнили все, как я в институт поступала. В общем, заметная была девочка. Сдавать экзамены в аспирантуру Харьковского университета мне позволили не сразу. Долго не приглашали, но отец написал письмо депутату Верховной Рады, украинскому поэту Миколе Бажану, и меня допустили к сдаче. Я единственная сдала специальность на пять, тем не менее меня не приняли. Через год я сдавала снова, и все повторилось: у меня была пятерка по специальности, у остальных не было и четверок. После экзаменов погнали нас на собеседование в обком. В обкоме члены комиссии стали меня спрашивать о национальности мамы и отчима…

– Даже отчим их интересовал?

– И он тоже. А еще им почему-то показалось подозрительным, что моя мать, этническая украинка, уроженка Оренбурга, уральская казачка, в паспорте записана русской, хотя рядом стоит ее украинская фамилия. Это их заинтересовало: как же так, почему русской записалась? Позже я узнала, что уральские казаки охотно принимали в свою среду людей разных национальностей. Они были подданными Российской империи, воевали в составе русской армии, разговаривали по-русски, ну как им еще записываться? А в харьковском обкоме прицепились ко мне: почему мама записана русской с фамилией Мацук?

– И что же вы им отвечали?

– Что-то добросовестно объясняла. Например, стала говорить, что, когда мама родилась, в документах писали еще не национальность, а вероисповедание, а ее родной город назывался тогда не Чкалов, а Оренбург. Они смеялись и говорили: мы знаем, знаем. Вообще, они были весьма благодушны, но в аспирантуру по английской филологии не пустили. Почему я хочу заниматься наукой, не спрашивали, выясняли исключительно национальность членов семьи. Дома я сказала: «Странно, что о национальности кота не спросили».

– Когда вы переехали в Москву?

– Отца я навещала ежегодно, приезжала на каникулы. В 1955 году приехала из Харькова и устроилась на работу в Библиотеку иностранной литературы, очень недолго жила в квартире Ольги Михайловны, потом для меня сняли отдельное жилье. Отец показывал мне Москву, брал с собой, когда шел в гости, в ресторан, на прогулку. Мы много общались, какое-то время жили вдвоем на Ломоносовском проспекте.

– 1955 год – благополучный период:  вышел в полном объеме роман «За правое дело», состоялся ХХ съезд, страна была полна надежд… Василий Гроссман чувствовал себя на подъеме?

– Да, я помню, что он тогда, к пятидесятилетию, орден получил. Вообще у него было три ордена. Два боевых – Красной Звезды и Боевого Красного Знамени; много боевых медалей. А к пятидесятилетию он получил орден Трудового Красного Знамени. Боевые ордена он получил не только за Сталинград. Редко кто из корреспондентов столько бывал на фронтах в моменты наступления, обострения боевых действий. Он был почти во всех «горячих точках» и благодаря этому стал очевидцем основных событий Отечественной войны. Курская дуга, форсирование Днепра, освобождение Одессы, Харькова, Варшава и Варшавское гетто, взятие Берлина – его дневники переполнены материалом. Сейчас они изданы.

– Задолго до истории с романом «Жизнь и судьба» пришлось прятать другую рукопись: составленную им и Эренбургом «Черную книгу». Таким образом, опыт спасения рукописи появился уже в конце 40-х годов. Вы обсуждали с ним запрет «Черной книги»? Удалось ли сохранить и опубликовать все, ими отобранное?

– Нет, этого мы не обсуждали. Насколько я знаю, они с Эренбургом включали в текст «Черной книги» не все, что им присылали, а наиболее значительные, на их взгляд, материалы. То, что они тогда отобрали, удалось в полном объеме сохранить и издать в начале 1990-х годов. Отец глубоко пережил геноцид своего народа. В Треблинке он подобрал детскую игрушку, деревянный кубик, весь исцарапанный, со стертыми рисунками. Этот кубик всегда лежал на его письменном столе.

В. Гроссман за рабочим столом.

 – Естественно, что Василий Гроссман откликнулся, не мог не откликнуться на то, что называют словом «Катастрофа». А вне этих событий еврейство его интересовало?

– Во всех его книгах есть герои-евреи: ремесленники, инженеры, солдаты, у них еврейские имена, внешность, манера говорить. Уже в рассказе «В городе Бердичеве» появляется еврейская тема. В «Степане Кольчугине», например, есть Капилевич, очень характерный персонаж… Ну и дальше, в других романах…

– Это как у писателя-реалиста, который видел, что такие люди есть, и описывал их…

– Я думаю, это несколько больше. Вот Анатолий Бочаров, выпустивший две книги о жизни и творчестве отца, обратил внимание… Можно было написать: «Пришли два молодых человека». Но Гроссман пишет: «Пришли два молодых еврея». Он не упускал случая написать о евреях. В «Кольчугине», например, царский генерал вспоминает о том, как евреи поддержали патриотический порыв в начале первой мировой войны, участвовали в шествии рядом с черносотенцами –  несли свитки Торы. Если описана маевка, то ремесленник-еврей сидит рядом с заводскими рабочими, рассказывает историю о своих товарищах из местечка. У отца этого много. Я думаю, у него было интеллигентское чувство вины, точнее, чувство долга, как у человека, оторвавшегося от черты оседлости, ушедшего в другую среду. Было ощущение, что надо помнить…

 

Бердичев. Дом, в котором родился Василий Гроссман.

 

– Судя по воспитанию и кругу общения, человеком религиозным, относившим себя к той или иной конфессии, его назвать нельзя. Он был атеистом?

– Да, в его прозе, особенно в довоенный период, есть много свидетельств того, что он был атеистом. Но его всегда интересовало поведение священнослужителя, и горящие своей верой священники вызывали уважение. У него описаны католик в «Жизни и судьбе», молоканин в повести «Добро вам», о них он пишет очень уважительно.

– Как вы можете объяснить разрыв, который произошел между Ольгой Губер и Василием Гроссманом? Они жили вместе больше двадцати лет. Потом он решил, что отношения исчерпаны. Появилась новая любовь?

– Ольга Михайловна была преданной и верной женой, больше того, она по натуре была подругой борца. В то же время она была властной и ревнивой. Да и характер вспыльчивый. Это делало ее несправедливой и жесткой в отношениях с родней мужа. Все это накапливалось… В круге общения отца появилась другая женщина, Екатерина Васильевна Заболоцкая. Она едва ли стала бы «декабристкой», но была доброжелательной, мягкой. Завязалась дружба домами, постепенно это переросло в романтические отношения. Они познакомились в 1946 году, отцу был сорок один год, Екатерина Васильевна на год моложе, обе семьи жили тогда в коттеджном городке на углу Беговой и Хорошевки. Там же жили Каверин и Липкин, многие известные люди. У отца был один из первых телевизоров в Москве; Заболоцкие и Каверин часто приходили смотреть.

– Гроссман и Заболоцкая официально заключили брак?

– Они не расписались. Снимали комнату, потом отец получил кабинетик на Ломоносовском. Когда люди долго живут вместе, а потом расходятся, это не так, как у молодежи, которая может легко все переменить. Там бывали временные возвраты в прежнюю семью и новые уходы. Екатерина Васильевна дала в газету объявление о разводе с Заболоцким, а отец не развелся с Ольгой Михайловной. Потом они жили в доме на Красноармейской улице, в одном подъезде, но в разных квартирах. Екатерина Васильевна принимала папиных гостей.

– Известно, что у Василия Гроссмана были и другие романы, помимо этих трех.

– Ничего об этом не знаю. Зато не раз встречала дам, склонных принимать желаемое за действительное. Меня удивляло, как немного им требовалось, чтобы вообразить себе…

– В чем, по-вашему, были причины его успеха у женщин? Его манера ухаживать, остроумие, талант, внешность?

– Мама рассказывала, каким красивым был он в молодости. Рост – 178 см, правильные черты лица, большие голубые глаза, темные волнистые волосы, да еще и усы носил. Все остальное – и талант, и обаяние, и остроумие, – разумеется, были при нем.

– Вы помните какие-то его шутки в быту, поведение в компании?

– Как-то на школьные каникулы я приехала к нему погостить, и перед уходом говорю: ко мне может подружка зайти, она такая хорошенькая была в прошлом году, а сейчас хуже. И ушла: все время моталась то в театр, то в музей. Прихожу, а папа мне говорит: приходила девочка со следами былой красоты.

Если говорить о компаниях, то он очень любил своих старых друзей, встреченных в детстве и юности: Ниточкины, Лобода, Тумаркины. Отец был склонен к долгим дружеским отношениям. Эти связи он сохранил до конца, а друзья оставались верны ему и после его ухода. В нем было что-то от гуру. Он сам это любил: научить, как правильно, как думать и как поступать. Однажды в Ялте отдыхали большой компанией, и вот раздается стук в дверь, он открывает: вся компания – писатели и их жены – стоят на коленях с протянутыми к нему руками и – хором: «Научите, как жить!»

– Василий Гроссман тоже любил устраивать розыгрыши?

– Еще какие! Но все это в молодости, до войны. Он очень ценил дружбы, завязавшиеся во время его работы в армейских газетах. Однажды – это мне после отца еще и Алексей Каплер рассказывал, – когда отец приехал с фронта, компания военных корреспондентов собралась у него в коммуналке на улице Герцена. Вдруг звонок в дверь, входит посыльный и говорит, что Василия Гроссмана вызывают в Кремль для вручения ордена. Отец не захотел нарушать компанию и ответил, что сейчас у него встреча с фронтовыми друзьями, пусть уж орден ему позже дадут, не в торжественной обстановке.

Это был яркий, остроумный, жизнерадостный человек, хотя и не лишенный вселенской грусти. Не надо делать из него замкнутого и угрюмого страдальца. Все то, на что цензура пыталась навсегда наложить запрет, сохранено его друзьями, опубликовано в течение трех лет и переведено на многие языки. Из противостояния с системой, арестовавшей его рукописи, отец вышел победителем.

источник - http://www.lechaim.ru/ARHIV/193/LKL.htm Александр Рапопорт


ЧИТАТЬ КНИГУ ЖИЗНЬ И СУДЬБА

http://lib.ru/PROZA/GROSSMAN/lifefate.txt

 

 Василий Гроссман : скачать книги в электронном виде

   Авель (Шестое августа) txt . В большом кольце txt

В Кисловодске txt

Все течёт txt  Добро вам! txt

Дорога txt .

Жизнь и судьба txt

Жилица txt

За городом txt

Из окна автобуса txt

Лось txt  

Маленькая жизнь txt

Мама txt

Молодая и старая txt

На вечном покое txt

На войне txt

Несколько печальных дней txt

Обвал txt

 Осенняя буря txt

Птенцы txt